Не люби меня

Глава 37. Папоротник у двери

Карина

Я нашла его в субботу утром.

Не сразу. Сначала просто открыла дверь, чтобы выйти за продуктами. Накинула куртку, взяла сумку, потянула ручку — и едва не наступила.

Горшок стоял у самого порога.

Тёмный, небольшой, с резными зелёными листьями. Папоротник — плотный, живой, с той тёмно-зелёной насыщенностью, которая бывает у растений, которым хорошо.

Я смотрела на него долго.

Просто стояла в дверях с сумкой в руке, в куртке, с ключами и смотрела на папоротник у своего порога. Подъезд был тихим — суббота, утро, соседи ещё спали или только просыпались. Где-то на верхнем этаже шумела вода. За окном на лестничной клетке шёл снег — мелкий, февральский, неторопливый.

Я опустилась на корточки.

Потрогала листья — холодные, чуть влажные, как будто его только принесли с улицы. Земля в горшке была свежей, тёмной. Кто-то позаботился — полил, наверное, перед тем как поставить.

Записки не было. Никакой. Ни на горшке, ни рядом.

Не нужно было.

Я сидела на корточках в своём подъезде и смотрела на папоротник и думала о том, что он мог прислать цветы. Мог купить что-нибудь дорогое — он умел покупать дорогое, у него это хорошо получалось. Мог написать, хотя писать он не любил, предпочитал говорить мало и прямо.

Но он принёс папоротник.

Не тот, что в библиотеке — тот, я знала, стоял на своём окне и ждал весны. Этот был новый. Похожий, но меньше. Тёмно-зелёный, живой, теневыносливый. Тот, которому много не надо. Который растёт там, где другие не приживаются.

Значит, он завёл себе второй.

У меня — один. У него — один. Их было двое теперь — как нас.

Я не знала, как долго сидела на корточках в подъезде. Наверное, недолго, но казалось дольше. За окном шёл снег. Где-то хлопнула дверь — соседи выходили или заходили, жизнь продолжалась совершенно независимо от того, что я делала в своём подъезде.

Потом встала.

Взяла горшок осторожно, двумя руками, как берут что-то, что не хочется уронить и занесла в квартиру. Поставила на подоконник в комнате, туда где было меньше всего света. Отошла. Посмотрела.

Хорошо стоял. Как будто всегда там был.

Макс вышел из своей комнаты — взъерошенный, в толстовке, с телефоном в руке. Посмотрел на папоротник. Посмотрел на меня.

— Это что? — спросил он.

— Папоротник, — сказала я.

— Я вижу что папоротник. Откуда?

Я смотрела на подоконник.

— Стоял у двери, — пожала я плечами.

Макс помолчал секунду.

— Это от него? — спросил он.

Я не ответила.

— Карин.

— Иди завтракать, — сказала я.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул и пошёл на кухню — тихо, без лишних слов. Умный мальчик.

Я стояла у окна и смотрела на папоротник.

За продуктами я так и не пошла.

Сидела в кресле у окна с кофе, с книгой которую не читала и смотрела на папоротник. Он стоял спокойно, никуда не торопился, листья не двигались. Просто стоял и был.

Я думала о том, что он нашёл мой адрес легко — у него была вся моя информация, давно, с самого начала. Это не было романтично. Это было немного жутковато, если честно, если думать об этом с той стороны.

Но с другой стороны, он мог прийти сам. Позвонить в дверь. Потребовать разговора. Вместо этого поставил папоротник у порога и ушёл.

Молча.

Без давления.

Просто поставил и ушёл.

Как будто сказал: я здесь. Я помню. Я не тороплю.

Это было не в его стиле. Или в его стиле — новом, который появился где-то между роялем и Патриаршими и ночью, когда он говорил про отца. Я не успела понять, какой из них настоящий. Может, оба. Может, человек может быть разным одновременно и тем, кто подставляет брата, и тем, кто приносит папоротник к порогу без записки.

Это было сложно.

Жизнь вообще была сложно устроена.

Я давно это знала.

Вечером Макс приготовил ужин — макароны с сыром, его фирменное блюдо, единственное что он умел готовить стабильно хорошо. Мы сидели на кухне, ели, разговаривали про его курсы и Димона который снова сказал что-то смешное. Обычный вечер. Тёплый, тихий, домашний.

Я смотрела на брата — на его восемнадцатилетнее лицо с серьёзными глазами, на то как он жестикулирует когда рассказывает, на то как смеётся, запрокидывая голову, как мама на тех фотографиях которые я помнила и думала о том, что вот это и есть моя жизнь. Настоящая, своя. Однушка в Бирюлёво, макароны с сыром, брат, который вырастает в нормального человека несмотря ни на что.

После ужина я мыла посуду и думала о том, что нужно что-то решить. Не сегодня, не прямо сейчас, но нужно. Потому что папоротник — это не просто папоротник, это вопрос. И молчать в ответ на вопрос можно только определённое время.

Потом нужно отвечать. Так или иначе.

Я поставила тарелку на сушилку. Вытерла руки.

Зашла в комнату. Посмотрела на папоротник — на тёмно-зелёные резные листья, на тёмный горшок, на то как он стоит в углу подоконника где меньше всего света.

— Ну и что мне с тобой делать, — сказала я ему.

Папоротник промолчал. Как обычно.

Я выключила свет и легла.

За окном шёл снег. Город внизу жил своей жизнью — огни, машины, люди, которым не было никакого дела до того, что происходит в одной маленькой квартире в Бирюлёво.

Я лежала в темноте и думала о «вернись». О «не знаю». О руке в руке на Патриарших.

О папоротнике у порога без записки.

И о том, что правильный ответ — не значит окончательный.

Эту мысль я уже третий день не прогоняла.

Просто оставляла.

Пусть лежит.

Разберёмся.