Не люби меня

Глава 31. Ночь решения

Алексей

Я не спал в ту ночь.

Это было не ново — я редко спал нормально, четыре утра были моим обычным потолком. Но эта ночь была другой. Не потому, что не мог заснуть. Потому что не пытался.

Лежал. Смотрел в потолок. Думал.

Её комната была в конце коридора, за двумя поворотами. Я слышал тишину её комнаты так же отчётливо как слышал бы звуки. За два месяца выучил этот дом по-новому — с ней в нём. Знал какая половица скрипит у её двери. Знал, что она засыпает на левом боку и читает до часа ночи если не может. Знал, что по утрам стоит у окна несколько минут перед тем как идти вниз.

Знал слишком много.

Это была проблема.

Я начал думать об этом трезво — насколько возможно трезво в три ночи после всего что произошло за последние два месяца.

Факты.

Карина Зотова. Двадцать два года. Официантка. Заочный юрфак. Брат на попечении. Она здесь по контракту, с четырьмя пунктами, которые я принял. Срок заканчивается через неделю.

Через неделю она уйдёт.

Это было условие. Моё условие. Я его поставил, она согласилась. Два месяца, не больше. Чётко. Ясно. Без двусмысленностей.

И что теперь? — спросил я себя.

Варианты.

Первый: попросить остаться. Новый контракт. Другие условия: без принуждения, по-честному. Она может отказать. Имеет право.

Второй: отпустить как договорились и не делать из этого трагедию. Два месяца прошло. Всё. Закончилось. Жизнь продолжается.

Третий: сделать то, что я уже начал делать — ходить вокруг да около, не говорить ничего прямо, держать её здесь неопределённостью.

Третий вариант был самым трусливым.

И самым похожим на то, что я реально делал последние недели.

Сука, — сказал я себе. — Посмотри на себя. Тридцать четыре года, бизнес, схемы, всё под контролем и ходишь вокруг девчонки, которая считает завитки лепнины и спрашивает умеешь ли ты удивляться. Ходишь и молчишь. Как будто если молчать достаточно долго, то само рассосётся.

Не рассосётся.

Я это знал.

Встал. Налил виски — не два пальца, больше. Сел у окна.

За окном был сад — в темноте, под снегом, тихий. Аккуратный даже зимой. Я велел так, чтобы сад был аккуратным всегда. Семь лет назад когда покупал этот дом думал что это про сад.

Сейчас не был уверен, про что это.

Выпил. Поставил стакан.

Думал о том, что она сказала: ты понимаешь что влюбляешься?

Я сказал нет.

Она сказала хорошо.

И ушла.

И в этом «хорошо» было — я слышал — не облегчение. Что-то другое. Что-то что человек говорит, когда получает ответ, который ожидал, но не хотел получить. Она знала, что я солгу.

Пришла с этим вопросом зная, что я солгу и всё равно спросила. Зачем? Проверить? Дать шанс? Посмотреть не изменится ли что-нибудь?

Ничего не изменилось, — сказал я себе. — Потому что ты сказал нет и она сказала хорошо и ушла. И правильно сделала.

Я думал о том, что значит — отпустить.

Конкретно. Практически.

Через неделю она соберёт свой чемодан, позвонит брату, сядет в машину и уедет в Бирюлёво к своей жизни, к сменам в «Шафране», к заочному юрфаку. К нормальной жизни нормального человека.

А я останусь здесь.

С папоротником в горшке.

С роялем, на котором никто не играет.

С креслом в библиотеке, которое стоит чуть ближе к свету — Нина не трогает, я не велел.

С тишиной, которая снова станет просто тишиной.

И что? — спросил я себя. — Это плохо? Так было всегда. До неё так было. И нормально было. Работалось. Жилось. Всё функционировало.

Функционировало.

Хорошее слово.

Я налил ещё виски.

Думал о том, что она сказала — ты просто человек, который умеет прятаться. И я сказал может быть. Потому что это была правда и отрицать правду, когда она очевидна — глупо.

Прячусь.

Всю жизнь прячусь — за схемой, за дистанцией, за этим спокойствием, которое я строил долго и тщательно. Потому что видел, что бывает, когда не прячешься. Видел на отце. Видел на других.

Прятаться — это правильно. Прятаться — это работает.

Работает, — повторил я. — Отлично работает. Именно поэтому ты сидишь в три ночи с виски и думаешь об официантке, которая уедет через неделю. Великолепная система.

Я встал. Прошёл по кабинету. Сел. Встал снова.

Думал о том, что, если попрошу её остаться — что будет?

Она может согласиться. Это один вариант.

Тогда что? Она остаётся. Без контракта, без срока. Просто остаётся. И мне нужно быть с ней по-человечески — не через схему, не через контроль. Просто. Как люди.

Я не умел как люди.

Это был факт — не самокритика, просто факт. Я не учился этому. В моей жизни не было модели того, как это делается, как быть с человеком просто. Без схемы. Обстоятельства не позволили научиться.

Не умеешь, — сказал я себе. — И что? Так и умрёшь, не умея?

Хороший вопрос.

Второй вариант: она откажется. Я попрошу — она скажет нет. Это реально — она умная, она видит насквозь, она знает, что я организовал ловушку для Макса. У неё есть все основания сказать нет и уйти.

Тогда будет хуже, чем сейчас.

Логично, — сказал я себе. — Не проси — не получишь отказа. Безопасно. Разумно. Трусливо, сука, но безопасно.

Я сидел у окна и смотрел на сад и пил виски и думал.

Долго думал.

О ней, как она держится, когда ей больно. Как не плачет. Как говорит «ненавижу тебя» ровным голосом и при этом пульс сто ударов. Как спросила про страх на ринге — серьёзно, по-настоящему интересовалась. Как коснулась моей щеки ладонью в ту ночь — осторожно, один раз, быстро убрала.

Как сказала — ты бы мог просто подойти. Тогда. В ресторане.

Мог.

Не подошёл.

Придумал схему, потому что не знал, как просто подойти. Потому что никогда не делал этого. Потому что схема — это понятно, это работает, это даёт результат.

Результат был — она здесь.

И через неделю её не будет.

Отличная схема, — сказал я себе. — Блестящая.

Я допил виски. Поставил стакан.

В голове было одно и то же — по кругу, снова и снова. Отпустить. Не отпускать. Попросить. Не просить. Умеешь как люди — не умеешь. Трусишь — не трусишь.

Потом я устал от этого круга. Просто устал.

И подумал очень просто, без схемы, что, если я отпущу её, потому что боюсь. Боюсь попросить остаться. Боюсь отказа. Боюсь не суметь быть с ней по-человечески. Боюсь, что через месяц она поймёт, что я не умею и уйдёт сама — и это будет хуже, чем сейчас.

Боюсь.

Я сказал себе это слово прямо — без смягчений, без «опасаюсь», без «есть риски».

Боюсь.