Не люби меня

Глава 28. Вслух

Карина

Это случилось в воскресенье.

Не потому что воскресенье — день конфликтов и выяснения отношений. Просто накопилось. Как копится всё что долго держишь внутри — тихо, методично, слой за слоем, пока в какой-то момент не обнаруживаешь что контейнер полон и крышка уже не закрывается.

Контейнер был полон ещё в пятницу. В воскресенье крышка слетела.

Момент наступил за ужином — обычным, со свечами и горячим, которое Нина принесла без слов. Алексей читал телефон снова, третий день подряд. За окном шёл снег, мягкий и методичный. В столовой было красиво и тепло и уютно.

И невыносимо.

Потому что невозможно сидеть напротив человека, который смотрит в телефон третий день и при этом ты знаешь, что он делает это намеренно. Что телефон — это щит, дистанция, способ смотреть мимо тебя, не делая это очевидным.

Я это знала. Он знал, что я знала. Мы оба делали вид.

— Убери телефон, — сказала я.

Он поднял взгляд.

— Что?

— Телефон, — повторила я ровно. — Убери. Ты третий день смотришь в него за ужином. Это невежливо.

Пауза короткая. Он убрал телефон. Положил экраном вниз, как всегда клал, как в начале.

— Спасибо, — сказала я.

Взяла вилку.

Мы ели молча минуту, две. Нина принесла что-то к горячему и бесшумно ушла. За окном шёл снег.

— Ты злишься, — сказал он.

— Нет.

— Злишься.

Я посмотрела на него.

— Я не злюсь, — сказала я. — Я устала.

— От чего?

Хороший вопрос. Конкретный. Он всегда так — коротко и в точку, и потом ждёт ответа с терпением человека, у которого есть всё время мира.

От чего.

От того что он говорит «нет». От того что оставляет кофе на тумбочке и смотрит в телефон. От того что я знаю каждый его жест, каждую паузу, каждый оттенок его молчания и при этом, если разобраться, не знаю ничего важного. От того что уже через полторы недели я уйду, и мы оба сделаем вид что двух месяцев не было. От того что я позволила себе влюбиться в человека, который прячется за планом и называет это нормальной жизнью.

— От всего, — сказала я.

— Конкретнее.

— Алексей.

Я положила вилку.

Посмотрела на него через стол, через свечи, через всё что было между нами последние два месяца. На закрытое лицо, на тёмные глаза, на прямую спину которую он держал всегда.

— Ты прячешься, — сказала я.

Спокойно. Без злости — злость была бы проще, злость это эмоция, а эмоции проходят. Это было другое. Просто правда, которую я носила несколько недель и которую уже не имело смысла сдерживать.

— Я говорила это раньше. Но ты прячешься не только от меня, ты прячешься и от себя тоже. И называешь это силой. Правильным подходом к жизни и к людям. — Я говорила спокойно, смотрела на него прямо. — Но это не сила. Это страх. Ты боишься и это нормально, все боятся. Ненормально делать вид, что не боишься и строить вокруг этого целую архитектуру.

Тишина.

Долгая — та особая тишина, которая бывает, когда сказано что-то важное и оба это знают.

Он смотрел на меня спокойно, закрыто. Броня на месте. Ни одной видимой трещины.

— Закончила? — спросил он.

— Нет.

Пауза.

— Ты умный и сильный и выстроил всё это — дом, бизнес, жизнь, — я кивнула в сторону окна, сада, особняка, — и при этом сидишь здесь один в огромном доме с роялем на котором никто не играет и садом, который должен быть аккуратным даже зимой. — Я помолчала секунду. — Потому что хочешь чтобы рядом было что-то живое. Просто не знаешь, как сделать чтобы это живое было — люди.

Он молчал.

— Вот теперь закончила.

Я встала. Взяла салфетку, аккуратно положила рядом с тарелкой, привычка официантки, руки делали сами. Пошла к двери.

— Карина.

Остановилась. Не обернулась.

— Что?

Тишина.

— Ты права, — сказал он тихо.

Я стояла у двери.

Спиной к нему.

— Я знаю, — сказала я.

И вышла.

В комнате я не легла сразу.

Сидела у окна, смотрела на снег, на тёмный сад, на фонари вдоль дорожек. Снег шёл тихо, без ветра, укрывал дорожки и кусты и ветки деревьев. Красиво было. Аккуратный сад даже в декабре.

Я думала о том, что сказала.

Что это было честно — может чуть более честно, чем нужно было. Что теперь он знает, что я вижу его. По-настоящему, не как объект контракта, как человека.

Это было страшно.

Потому что если он знает, что я вижу, то знает и всё остальное. Что за два месяца у меня в голове что-то смело и перестроилось. Не успела захлопнуть дверь.

— Поздравляю, — сказала я себе тихо. — Блестящая работа.

Папоротник, который я принесла в комнату из библиотеки стоял у окна тёмно-зелёный, терпеливый, молчаливый.

— Нам с тобой одинаково, — сказала я ему. — Оба тут торчим и ждём непонятно чего.

Папоротник промолчал.

Мудрое существо. Никогда не возражало, никогда не давало советов, никогда не говорило «я же предупреждал». Идеальный сосед.

Я переоделась в пижаму. Легла. Выключила свет.

И начала ждать, хотя говорила себе, что не жду. Просто лежу. Просто темнота и снег за окном и ветер, который пришёл после полуночи.

Он пришёл около часа.

Шаги в коридоре — знакомые, уверенные. Остановился у двери. Вошёл.

Встал у кровати. Молчал.

Я открыла глаза.

Смотрела на него в полутьме — силуэт, широкие плечи, прямая спина. Что-то было другим в воздухе между нами. Не напряжение первых ночей, не та острая живая тишина. Что-то иначе, как бывает когда всё уже названо вслух и уже никуда от этого не денешь.

— Ты пришёл чтобы что? — спросила я.

Пауза.

Он молчал.

Я подвинулась.

— Садись.

Он сел на край кровати — не лёг, просто сел. Локти на коленях, смотрел в окно. На снег, на сад, на фонари которые светили в темноту.

Я лежала и смотрела на его спину.

Широкие плечи. Прямой позвоночник — даже сейчас, ночью, в темноте, когда никто не видит.

— Ты всегда держишь спину прямо, — сказала я.

— Да.

— Даже когда один.

— Да.

— Это тяжело?

Пауза — немного длиннее предыдущих.

— Нет. Не замечаю уже.

— Отец учил?

Долгое молчание.

Такое что я подумала что он не ответит. Уже начала думать о чём-то другом.

— Да, — сказал он наконец.

Одно слово. Тихое. Весомое, как бывает у слов которые несут в себе много всего, что вслух не говорится.

Я не спросила больше ничего.

Просто лежала рядом с этим «да» — маленьким, тяжёлым и чувствовала как оно занимает своё место в темноте.

Он помолчал.