Не люби меня

Глава 27. Папоротник

Алексей

Я заметил его на следующее утро.

Вошёл в библиотеку просто так, по пути, не специально и остановился в дверях.

Тёмный горшок на подоконнике. Резные листья. Немного земли на подоконнике рядом, которую Нина ещё не успела убрать — значит поставили вечером. И Карина не успела его забрать в свою комнату. Маленький. Тёмно-зелёный. Живой.

Я стоял в дверях и смотрел на папоротник и думал о том, что велел Петру Ивановичу принести его — лично, специально, потому что она сказала: у восточной стены, там, где тень. Один раз. Мимоходом. И я запомнил и велел.

Блядь.

Как будто мне больше нечем заниматься.

Как будто у меня нет клубов и ресторанов и трёх договоров которые ждут подписи с прошлой недели. Как будто Виктор не звонил дважды, и я не проигнорировал оба звонка, потому что думал о другом.

Я прошёл в библиотеку. Взял книгу первую попавшуюся с полки, даже не посмотрел какую. Сел в кресло у окна. Открыл.

Прочитал одну строчку.

Закрыл.

Смотрел на папоротник.

Просто растение, — сказал я себе. — Просто горшок с землёй. Просто слова про тень и влагу и хорошую почву. Ничего особенного.

Я встал. Вышел из библиотеки. Перезвонил Виктору.

В четверг она спросила.

За ужином, спокойно, как спрашивают про погоду или про планы на неделю. Подняла взгляд от кофе и спросила ровно: понимаю ли я что влюбляюсь.

Я сказал «нет».

Это была ложь.

Я знал, что ложь прямо в момент, когда говорил. Чувствовал, как слово выходит не оттуда откуда должно, а из той части меня, где жила схема и дистанция и девять лет работы над собой.

Она сказала «хорошо» и встала.

Я окликнул её у двери — зачем, не мог бы объяснить. Просто окликнул. Она остановилась, спросила что. Я сказал ничего.

Ничего.

Потому что правда была — не уходи. Или — подожди. Или что-то ещё чему я не знал названия и не хотел знать, потому что названные вещи приобретают вес, которого у безымянных нет.

Она вышла.

Я сидел за столом и смотрел на дверь.

Папоротник стоял в библиотеке у окна. Молчал — у него хорошо получалось молчать, лучше, чем у меня получалось не думать о ней.

Она уйдёт через две недели. Это правильно. Это единственный разумный вариант. Для неё точно. Для меня тоже. Для всего что происходило в этом доме. Правильно. Хорошо.

Я повторил это достаточное количество раз.

Два дня я держал дистанцию.

Телефон за ужином — читал что угодно, договоры, новости, переписку, которую можно было отложить на потом. Короткие ответы на её вопросы — нормально, да, нет, хорошо. Взгляд мимо — не грубо, просто мимо, как смотрят, когда думают о другом.

Схема. Всё на месте. Всё работает.

Она не пыталась пробиться.

Просто была — ела, ходила в библиотеку, гуляла в саду. Один раз рассмеялась чему-то что сказала Нина тихо, коротко, тут же убрала. Как убирают что не предназначено для посторонних.

Я слышал.

Конечно слышал — я слышал всё что происходило в этом доме, когда она в нём была. Это само по себе было частью проблемы. Очень длинного списка проблем, который начался в тот день, когда я велел Виктору собрать на неё папку.

В те ночи не приходил к ней.

Лежал у себя. Смотрел в потолок. Думал о том, что дистанция — это правильно, что ещё две недели и всё закончится само, что она уйдёт и станет частью прошлого как все остальные.

Само, — сказал я себе в темноте вслух. — Само здесь ничего не заканчивается. Ты прекрасно это знаешь.

Знал.

За окном был декабрь — тёмный, ровный, без событий. Дом молчал. В другом конце коридора она лежала и думала о чём-то своём.

Я был в этом уверен — без оснований, просто был уверен.

В субботу она сказала про папоротник.

За ужином — вскользь, не глядя на меня, как говорят о чём-то очевидном. Что он стоит в библиотеке. Спросила, может ли пока поставить у себя.

Я добавил — тебя уже не будет здесь весной.

Зачем — не знаю. Вырвалось. Или хотел напомнить себе. Или нам обоим, что есть срок, что это временно, что папоротник посадят без неё.

Она сказала — знаю.

И в этом «знаю» было что-то от чего у меня что-то сжалось — быстро, неприятно и без разрешения.

Она знала. Конечно знала — она всегда знала про срок и контракт и то, что это закончится. Пришла с прямой спиной и четырьмя условиями и никогда не делала вид что происходящее — это что-то другое.

Это я делал вид.

Папоротник, — думал я за ужином, глядя в тарелку. — Патриаршие. Кофе на тумбочке. Рояль. Костя.

Кто из нас двоих прячется.

После ужина я открыл ноутбук. Смотрел в отчёт по клубам — цифры стояли на месте, правильные, без замечаний. Не видел ни строчки.

Ночью лежал и думал о том, что правильным было бы встать и пойти к ней.

Сказать что-нибудь — не «нет», не «ничего». Что-нибудь настоящее, без схемы, без дистанции.

Не встал, потому что, если встану и скажу что-нибудь настоящее — через две недели будет хуже. Намного хуже — не для неё, для меня. Она уйдёт в Бирюлёво к брату к своей жизни, в которой есть место для нормальных людей. А я останусь здесь.

С папоротником.

И с этим…с тем, у чего было название и которое я несколько недель отказывался произносить.

Влюбился.

Вот как это называется.

Я лежал в темноте и смотрел в потолок и думал о том, что это — худшее из возможного. Хуже неправильного партнёра. Хуже плохого договора. Хуже любой ошибки, которую я делал за пятнадцать лет.

Потому что из ошибок есть выходы. От неправильного партнёра уходят. Из плохого договора выходят. А от этого — я не знал. Не находил логичного пути. Задача не решалась стандартными методами. Схема не работала. Дистанция не помогала.

И это было самым страшным из всего, что непонятно. Что я привык знать, как действовать, всегда знал, это было основой, на которой держалось всё остальное. А здесь — не знал.

Первый раз за очень долгое время.

За окном шумел ветер — ровный, декабпьский. Снег лежал на подоконнике. В библиотеке на другом конце дома стоял папоротник в горшке — тёмно-зелёный, терпеливый, живой.

Ему много не надо, — подумал я про него.

И понял, что думаю не про папоротник.

Я закрыл глаза.

И думал о ней до самого утра. Не пытался не думать. Просто — думал.

Это тоже было впервые.