Страница 57 из 89
Глава 26. Вопрос
Карина
Я спросила его в четверг.
Не потому что был четверг — просто так совпало. Могло быть в среду, могло быть в воскресенье, могло вообще никогда не быть. Я несколько дней ходила с этим вопросом внутри и всё никак не могла решить произносить ли его вслух. Потому что если произнести, то уже не сделать вид что вопроса не было. А так — ну, думаю и думаю. Мой внутренний монолог, никого не касается.
Но был четверг, после ужина, Нина унесла тарелки, мы остались вдвоём с кофе и тишиной и я поняла что сейчас или никогда.
Никогда тоже был хороший вариант, если честно.
Но я выбрала сейчас.
Я смотрела на него — на профиль, на руку со стаканом и думала о кофе, который он велел ставить с молоком без вопроса. О папоротнике, который он велел купить, потому что я так сказала. О Патриарших и его руке в моей и «через четыре недели — не сейчас».
О том что я говорила себе — это сделка. Контракт. Физиология. Два месяца и разойдёмся.
О том, что это давно уже не сделка.
О том, что у меня заканчивались аргументы для самой себя.
— Ты понимаешь что влюбляешься? — спросила я.
Пауза.
Он поднял взгляд.
Смотрел на меня спокойно, закрыто. Как в самом начале, как в ресторане, когда я несла поднос и он сидел в своём углу. Как будто не было ни рояля, ни Патриарших, ни ночей, ни кофе с молоком без вопроса.
Схема. Броня. Всё на месте. Как всегда.
— Нет, — сказал он.
Одно слово. Спокойно. Окончательно. Без единой трещины на поверхности.
Я смотрела на него.
— Хорошо, — сказала я.
Встала. Взяла кружку. Пошла к двери.
— Карина.
Остановилась. Не обернулась — просто остановилась и ждала.
— Что?
Пауза долгая, неудобная.
— Ничего. Иди.
Я вышла.
В комнате я поставила кружку на тумбочку и легла на кровать. Поверх покрывала, не раздеваясь. Смотрела в потолок.
Двенадцать завитков лепнины.
Я их знала наизусть — каждый, слева направо, четвёртый от левого края чуть крупнее остальных. Это было моё личное достижение за полтора месяца в этом доме. Нет, серьёзно, если когда-нибудь организуют олимпиаду по знанию лепнины в частных особняках Подмосковья, я выиграю не думая.
Жизнь полна неожиданных навыков.
Я лежала и думала о его «нет».
Спокойном. Окончательном. Произнесённом так, как говорят очевидные факты.
Я хотела именно этого, чтобы он сказал «нет». Чтобы вернул всё на место — сделку, контракт, холод, дистанцию, которую он умел держать как никто другой. Чтобы можно было теперь злиться правильно, без всякой этой мягкой путаницы, которая копилась внутри последние недели и не собиралась никуда уходить.
Он сказал «нет».
И всё должно было встать на место.
Не встало.
Потому что я видела паузу перед «ничего». Видела, как он поднял взгляд и на долю секунды, совсем маленькую — в нём было что-то настоящее, не равнодушное и не спокойное. То самое настоящее, которое появлялось иногда и которое он умел убирать быстро — задвигать за броню, закрывать, запирать, делать вид что ничего не было.
Убрал. Закрыл. Но я видела.
— Идиотка, — сказала я в потолок. — Полная, законченная идиотка.
Потолок промолчал. Завитки тоже.
Всегда так — задаёшь риторический вопрос вслух, рассчитываешь хотя бы на эхо, а ничего. Неудобно. Чувствуешь себя человеком, который разговаривает сам с собой в пустой комнате.
Что в принципе и происходит.
Следующие два дня он был холодным.
Не жестоким — просто закрытым. Отвечал коротко. За ужином читал телефон — чего раньше не делал никогда, телефон всегда лежал экраном вниз как символ того, что он здесь присутствует. Теперь экраном вверх, светился, он смотрел в него с видом человека, у которого очень важные дела.
Дела или нет — я не знала. Может и правда дела.
Может просто не хотел смотреть на меня.
Я замечала каждую деталь. Это было отдельной проблемой, что я замечала каждую деталь. Человек, который перестал замечать давно бы уже не страдал.
За завтраком в пятницу я предприняла попытку нормализовать обстановку.
— Как спал? — спросила я.
— Нормально.
— Хорошо, — сказала я. — А я плохо. Но это не важно. Просто спросила для симметрии, у нас же завтраки с разговорами — вот, разговариваем.
Он поднял взгляд.
Я улыбнулась профессионально, той самой улыбкой из «Шафрана» которая никому лично не предназначена. Просто улыбка как элемент рабочего инвентаря.
Он вернулся к телефону.
Я ела тост и думала о том, что его броня безупречна. Семь лет строил — конечно безупречна. Я знала, что трещины есть, видела их — в ночь откровений, у рояля, на Патриарших, после Кости. Но снаружи — монолит. Ни одного шва.
Мне бы такую броню.
Я бы давно ходила по этому дому спокойная как советский холодильник. Тихо и вечно.
В субботу пришёл Пётр Иванович.
Я вышла в сад — это уже стало частью дня, привычкой, я и сама не заметила когда. Мы постояли у восточной стены. Папоротник он купил в горшке - маленький, тёмно-зелёный, с резными листьями. Пётр Иванович сказал, что весной он примется хорошо — земля здесь правильная, тень правильная, влага держится.
Я смотрела на него.
Маленький. Терпеливый. Там, где другие не приживаются.
— Хорошее место, — сказала я.
— Хорошее, — согласился Пётр Иванович. Помолчал. — Алексей Дмитриевич сам распорядился. Папоротник у восточной. Я удивился. Он обычно в садовые дела никогда не вмешивается. Весной посажу.
Я смотрела на папоротник.
— Бывает, — сказала я и пожала плечами.
Пётр Иванович кивнул.
Я постояла ещё минуту.
Думала о том, что он сам распорядился. Не через Нину, не общим указанием — сам сказал Петру Ивановичу. Папоротник, восточная стена. Потому что я так сказала.
Запомнил.
Говорит «нет» ровным голосом. Смотрит в телефон. Отвечает «нормально».
И при этом — папоротник у восточной стены.
Броня с папоротником внутри.
Это было отдельным видом невыносимости.
За ужином в субботу он снова читал телефон.
Я ела молча. Думала о папоротнике. О цепочке — он сказал Петру Ивановичу, Пётр Иванович сказал мне. О том что запомнил про восточную стену и тень и хотя бы в этом не делал вид, что не слышал.
— Папоротник стоит в библиотеке у окна. Пётр Иванович принес, до весны подождет там, — сказала я наконец. — Могу я его пока у себя поставить?
Алексей поднял взгляд.
— Видел. Поставь.
Я посмотрела на него и вернулась к тарелке.