Не люби меня

Сразу глубоко. Тело не успело приготовиться, как обычно — тело догоняло. Растяжение на одну секунду, резкое, на грани боли, и сразу за этой секундой пришла другая, в которой стало правильно, потому что это было так же, как его поцелуй пять минут назад: без вопроса, без «можно», без приличий. Я зажмурилась — на секунду, не дольше. Потом открыла. Потому что закрытыми глазами я бы пропустила его лицо, а его лицо сейчас было важнее, чем дыхание.

Я вцепилась в его плечи — не из привычки, а потому что больше не за что было держаться. Стекло за спиной, он спереди, я между, и всё это происходило на скорости, которую я не выбирала. Я только согласилась, молча, тем, что не отодвинулась.

Я согласилась.

Это было важно.

Я смотрела на него.

В темноте его лицо было близко. Снег за стеклом. Его дыхание неровное у моей щеки. Его руки на моих бёдрах — крепко.

Он двигался быстро. Не жёстко, но без той выверенной точности, которую я знала. Без маршрута, без карты, без пауз в нужных местах. Как будто что-то вело его.

Глубже, чем нужно для ритма. Без той приличной длины движения, которая раньше всегда была. Сегодня он шёл до конца — каждый раз, и каждый раз я чувствовала это до самой шеи, до позвоночника, который тёрся о стекло за моей спиной. Не больно. Глубоко. И этой глубины я раньше у него не видела.

Впервые.

И я чувствовала разницу — всем телом, каждым сантиметром, который был зажат между стеклом и им. Стекло за спиной — ледяное, гладкое, с тем ровным холодом, который не кусает, а давит. Его тело спереди — горячее, неровное, с мышцами, которые двигались под его рубашкой, потому что он не разделся полностью, и ткань тёрлась о мою кожу, и от этого контраста — голая я и одетый он, холодное стекло и горячие руки — голова кружилась.

Я видела его лицо, близко, слишком близко. И снег за стеклом — белый, тихий, равнодушный. Весь декабрьский сад в полуметре от моей голой спины. Как будто мы стояли на сцене, а зал — пустой, засыпанный снегом, и в нём ни одного зрителя, и можно всё.

Его дыхание изменилось. Стало рваным — не тем контролируемым рваным, которое бывало в первые ночи, когда он позволял себе немного неровности для правдоподобия. Настоящим рваным. С паузами, после которых выдох выходил толчком, горячим, у моей шеи. Я слышала его — отдельно от своего — и от этого звука, от того, что Алексей Тихомиров дышал так, как дышат люди, которые не контролируют ничего, мне стало жарко. Не от его тела. От знания.

Он злился. На себя. Я это чувствовала в том, как его руки держали мои бёдра — крепче, чем нужно. В том, как его движения ускорялись — не для меня, а потому что не мог замедлить. В том, как его челюсть была сжата — я видела в полутьме, как ходят мышцы под кожей.

Он злился на то, что ревнует. На то, что не может не ревновать. На то, что девочка-официантка из «Шафрана» с заочным юрфаком сделала с ним что-то, чего не делал никто, — заставила ревновать. Заставила хотеть не по расписанию. Заставила дышать так.

И эта его злость — направленная не на меня, а на себя, на собственную неспособность остаться холодным — была самым честным, что я от него получила за все эти недели.

Он поцеловал меня в шею. Резко, почти больно. Зубами прикусил кожу — коротко, сильно, как ставят штамп. Тут же облизнул место укуса — мокро, горячо, с тем непроизвольным вниманием, которое бывает, когда причиняешь боль и тут же жалеешь. Это было новое. В предыдущие ночи не было. Зубов не было. Зубы — это не по списку. Зубы — это «не сдержал».

И от этого — от его зубов на моей шее и его языка на месте укуса — что-то во мне сорвалось. Не мягко, не волной, не как в ту ночь, когда он был нежным. Резко. Как срывается задвижка, которую дёрнули. Всё тело сжалось — вокруг него, на нём — и разжалось, и холод стекла за спиной стал горячим, или его тело стало холодным, или всё стало одной температурой, потому что границы стёрлись. Я вдохнула коротко, сквозь зубы и этот вдох был не стоном и не криком. Был звуком, который издаёт стекло, когда по нему проводят мокрым пальцем. Высоким, тонким, на грани слышимого. И я этого звука не планировала, и не могла его повторить, и не хотела.

Он услышал. Его руки на моих бёдрах сжались до боли, и он прижал меня к стеклу всем телом — грудью, животом, бёдрами — как прижимают что-то, что пытается ускользнуть. Я не пыталась. Но он не знал. Или знал и всё равно прижимал, потому что ревность — это не про логику. Ревность — это «моё», произнесённое телом, без слов.

Несколько движений — глубже, сильнее. Он уткнулся лицом в мои волосы.

Бёдра встречались с моими — глухо, ритмично, со звуком, которого в этой комнате раньше не было. Раньше было тихо. Сегодня нет. Я слышала и не стыдилась.

Я почувствовала его лоб у своего виска — мокрый, горячий — и его дыхание, которое остановилось. На секунду. Полную, гулкую секунду тишины, в которой не было ничего, кроме его тела, застывшего в моём.

И выдох.

Длинный. Хриплый. С дрожью, которая прошла по его телу от плеч до бёдер и которую я почувствовала всей кожей, потому что он был прижат ко мне, и его дрожь стала моей. И после — тихий глухой вздох, из горла, из того места, которое он обычно держал закрытым. Не слово. Не имя. Вздох, который бывает у людей, которые сдались.

Первый раз за все месяцы.

Не попытался сдержать.

Даже не попытался.

Тишина.

Только дыхание. Его — рваное, неровное, долго не выравнивающееся. И моё. И снег за окном. И холод стекла на моей спине, который возвращался — медленно, по сантиметру, по мере того как его тело отодвигалось.

Потом осторожно поставил на пол. Подхватил меня сразу, потому что ноги не держали. Понёс к кровати. Не как переносят ценное. Как переносят что-то, что сейчас нужно положить, потому что оно больше стоять не может.

Это была честно.

Я оценила.

Лежали рядом в темноте. Его рука у меня на талии.

Я смотрела в потолок. Двенадцать завитков.

— Алексей.

— Что?

— Через три недели я уйду.

— Знаю.

— И ты меня отпустишь.

Пауза.

— Да.

— Потому что обещал.

— Да.

Я думала об этом.

— А Костя, — сказала я, — он хороший человек?

Долгая пауза.

— Да, — сказал он наконец.

— Тогда почему нет?

Молчание.

Долгое.

— Потому что это не про него, — сказал он.

Я смотрела в потолок.

— Про кого тогда?

Пауза.

— Про меня, — сказал он. — Это про меня.

Я лежала и думала об этом.

«Про меня».