Не люби меня

Глава 23. Ревность

Карина

Он пришёл раньше обычного.

Я ещё не спала. Сидела у окна с книгой и чаем, который уже остыл. Смотрела на снег за стеклом. Думала о гостях. О том, как один из них, тот громкий, Костя, смотрел на меня, когда я принесла чай. Не грубо. Просто смотрел. Как смотрят на красивую женщину. Автоматически, без умысла.

Обычный взгляд.

Я принесла чай, расставила чашки, ушла. Это всё.

За ужином Алексей читал телефон дольше обычного. Это я тоже заметила. Он всегда клал телефон экраном вниз, это было почти ритуалом. Сегодня держал в руке.

Что-то копилось у него с момента, как уехали его друзья. Я это видела за ужином по тому, как он молчал не своим молчанием. Его молчание обычно было пустое. Сегодня было полное.

Полное молчание у Алексея Тихомирова — это событие.

Шаги в коридоре я услышала около одиннадцати. Ровные. Но быстрее, чем обычно. Чуть. На полтона. Я бы не заметила, если бы не знала его шаги так хорошо.

А я знала.

Дверь открылась.

Он вошёл. В рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Остановился у двери. Смотрел на меня.

Я смотрела на него.

— Рано, — сказала я.

Он прошёл к окну. Встал рядом. Смотрел на сад. Снег шёл тихо, без ветра. Я смотрела на него сбоку. На профиль, на жёсткую линию челюсти, на то, как он держит плечи.

Что-то было другим.

Не злость. Злость я умела читать. Что-то напряжённее. Плотнее.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Алексей.

Он повернул голову. Смотрел на меня. Спокойно, как всегда. Только в глазах было что-то, что он не успел убрать.

Или не захотел.

— Костя спросил про тебя, — сказал он.

— Я слышала.

— Что слышала?

— Что ты ответил «через три недели уедет». Я выходила с подносом, дверь была приоткрыта.

Пауза.

— И?

— Ничего. Просто слышала.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом отвернулся к окну.

Я смотрела на его спину. И думала: сегодня он держит спину по-другому. Обычно она ровная до неудобства. Сегодня живая. Не такая, как обычно. Я не знаю, заметил бы это кто-то ещё, кроме меня. Я заметила, потому что почти два месяца смотрю на эту спину.

— Тебя злит, что он смотрел на меня, — сказала я.

Молчание.

— Нет.

— Врёшь.

Пауза. Короткая. Конкретная.

Он повернулся. Подошёл. Близко. Ближе, чем обычно, когда просто разговаривал. Взял мою книгу из рук. Спокойно, без рывка. Положил на подоконник. Смотрел на меня сверху вниз.

— Да, он смотрел на тебя, — сказал он тихо.

— Многие смотрят. Работа такая.

— Ты не на работе.

Что-то в его взгляде. Не то изучающее спокойное выражение, которое я знала.

— Через три недели ты уйдёшь, — сказал он.

— Да.

— И он спросит про тебя.

— Может. Но это будет уже моё дело.

Он смотрел на меня.

Я смотрела на него.

— Сейчас ты здесь, — сказал он.

— Сейчас — да.

И он наклонился. Без предупреждения. Просто наклонился и поцеловал меня. Не медленно. Резко. Коротко. Как целуют, когда решение уже принято и объяснять его некому.

Я не успела удивиться.

Просто ответила.

Он поднял меня с кресла. Его руки по плечам, в волосы. Без той методичной последовательности, которую я выучила за несколько недель. Никакого маршрута. Просто везде и сразу.

Не было паузы, в которую раньше это слово входило. Просто рывок.

Майку через голову одним движением. Его ладони на моей спине сразу, без паузы. Горячие и конкретные.

Большие пальцы спереди, остальные сзади. Прошли по спине вниз, до резинки шорт, и шорты тоже ушли — одним движением, без второго захода. Я переступила. Помогая. Сама не помнила зачем, но переступила. И теперь между мной и снегом за стеклом не было ничего, кроме его рубашки и брюк на нём — он не разделся, ни одну пуговицу не расстегнул. Это было новое: я голая, он одетый, и в этом было что-то острое и кривое, чего раньше не случалось.

Я стояла у окна, снег за стеклом, а его руки были на мне так, как будто он давно их там представлял.

Это была первая мысль за всю ночь, которая меня напугала по-настоящему.

Потому что Алексей Тихомиров не представляет. Алексей Тихомиров просчитывает. Планы, папки, схемы. А представлять — это уже другое. Это уже про хотеть, а не про решать.

— Алексей, — сказала я в его шею.

— Что?

— Ты ревнуешь.

Его руки остановились. Одну секунду. Ровно одну. Потом продолжили.

— Нет.

— Опять врёшь.

Он отстранился. Чуть. Только чтобы посмотреть на меня.

В его взгляде было то самое живое, которое обычно убирал быстро. Не убирал сейчас. Снег за окном бросал слабый свет на его лицо. На то, как он смотрел.

Не спокойно. Совсем не спокойно.

— Он смотрел на тебя, — повторил он тихо.

— Многие смотрят, Алексей.

— Не так.

— Ты тоже так смотрел, — сказала я. — Три недели в ресторане.

Пауза.

— Да, — сказал он.

Одно слово. Тихое. Без оправданий.

Я смотрела на него.

— Значит, ревнуешь.

Он не ответил.

Просто взял меня за запястья. Обе руки сразу. И прижал к стеклу над головой.

Спиной к холодному стеклу. Снег в полуметре за ним. Его лицо близко. Очень близко. И в этой близости не было ничего методичного. Никакого плана. Только то острое живое, что он обычно держал под контролем.

Сейчас не держал.

Стекло за спиной было ледяным. Его тело спереди горячим. Я это чувствовала каждым сантиметром кожи и одновременно чувствовала, как что-то во мне сдаёт без боя, потому что он прижал меня к окну у декабрьского сада под снегом, и у меня не было ни одной причины сопротивляться.

Я не сопротивлялась.

— Сейчас ты здесь, — сказал он тихо.

Он поцеловал меня снова. По-другому, чем в первый раз. Медленнее. Как целуют, когда злятся — не на меня. На себя.

За то, что ревнуют. За то, что не умеют не ревновать.

Его руки отпустили мои запястья. Одним движением он расстегнул свои брюки и его руки опустились на мои бёдра. Поднял меня. Легко, без предупреждения. Спина прижалась к стеклу сильнее, и холод прокатился по позвоночнику. И тут же его вес спереди — горячий, конкретный, настоящий.

Я обхватила его ногами инстинктивно.

Не решила. Так получилось.

И подумала: у меня не было ни одной секунды, чтобы что-то решать. Всё уже было решено им раньше, чем он вошёл в комнату.

План не ревнует, подумала я.

Это не план.

Он вошёл в меня резко. Без подготовки, без паузы, которую давал обычно.