Страница 36 из 89
Я стояла на коленях на твёрдом холодном полу, в тонкой пижаме, и в этот момент я была сильнее, чем он. Это был очень конкретный переворот. Минутный. Возможно, один-единственный за всё это время. Но он был. И я это знала. И он это знал. И мы оба это знали одновременно.
Я не собиралась его упускать.
Его бёдра чуть подались вперёд. Он толкнулся глубже, на мгновение потеряв контроль, ещё, ещё.
Я почувствовала это движение всем — горлом, языком, рукой, которая держалась за его бедро. Не как удар. Как срыв человека, который шёл по линии и зашёл за неё.
Я задыхалась. Губы горели, лёгкие требовали воздуха, во рту был его вкус — солёный, горячий, живой. Слёзы выступили сами, от напряжения. Но я не отстранилась.
Это я тоже выбрала. Не отстраняться.
Он кончил. Не тихо. С коротким резким выдохом сквозь зубы. С рукой, которая сжала мои волосы и не сразу отпустила.
Я сидела на полу и чувствовала его дыхание сверху. Тяжёлое. Неровное. Живое.
Живое, Алексей Дмитриевич. Неровное и живое. Две недели назад ты бы этого не допустил.
Медленно отстранилась. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Движение вышло резким, почти раздражённым. Но в нём была и какая-то странная новая откровенность. Я эту откровенность себе разрешила.
Несколько секунд он не двигался.
Я смотрела на его грудь. На белую рубашку. На пуговицы. И слушала, как его дыхание выравнивается.
Медленно. Дольше, чем обычно.
Он убрал руку с моей головы.
Я ждала холодного, финального, того, чем он обычно всё закрывал. «Завтра в восемь». Или уйдёт.
Он опустился на одно колено передо мной.
Неожиданно. Без предупреждения.
И это было острее всего, что было до этого. Только что я была внизу. Теперь мы были на одном уровне. Его лицо напротив моего. Его ладони по обе стороны моего лица.
Он смотрел на меня. Долго. Молча.
Я не знала, что делать. У меня не было для этого инструкций. Инструкций для случая «мужчина, который заставил тебя опуститься на колени, через десять минут опускается на колени сам» в моём жизненном словаре не было.
Я смотрела на него. И ждала.
— Ложись, — сказал он тихо.
Он поднялся. Подал мне руку. Я взяла, не думая. Встала. Пошла к кровати. Он шёл рядом, не торопил, не касался.
Я легла.
Он сел рядом на край кровати. Не лёг сверху. Не навис. Просто сел, как садится человек, который никуда не торопится. И положил ладонь мне на щёку.
Это была та же ладонь, которая пять минут назад держала меня за волосы сверху. И это была совсем другая ладонь. Не потому что рука другая. Потому что вес был другой. Раньше она давила. Сейчас лежала.
Вот это я и не могла положить в голове: что одна и та же рука умеет и то, и это.
Он расстегнул верхнюю пуговицу моей пижамы. Медленно. Дал мне время сказать нет. Я ничего не сказала. Он расстегнул следующую. Потом ещё. Руки двигались без спешки, как у человека, который не торопится куда-то, а находится там, где хочет быть.
Я смотрела на него и думала: это не наказание и не награда. Это что-то третье. Для чего у меня нет названия.
Он отвёл ткань в сторону. Его ладонь легла мне на живот. Лежала. Тёплая, тяжёлая. Я чувствовала через неё всё — как у меня участилось дыхание, как дрожит под кожей что-то, что я не собиралась ему показывать.
Он это почувствовал. И не сдвинул руку.
Подождал. Как ждут, пока чашка остынет, чтобы не обжечься.
Потом наклонился и поцеловал меня. В губы. Первый раз за всю ночь — в губы. До этого был приказ, потом я на полу. Сейчас он целовал меня так, как будто всё, что было до этого, мы сейчас перечёркиваем и начинаем с точки, которой пропустили.
Я ответила.
Не сразу. Секунды через две. Потому что надо было решить, отвечать или нет. Я решила да.
Его губы двинулись к шее. К ключице. К груди — медленно, без маршрута, как будто впервые.
Не считал. Не отмечал. Просто целовал — каждое касание дольше, чем нужно для маршрута, как будто маршрут отменили.
Руки стянули с меня пижаму и шорты, уже не спеша, уже без приказа. Я подняла бёдра, помогая, и это движение было моим, не его. Я поймала себя на этом: я помогла. Значит, я согласна. Значит, я не лежу как выполняющая условия. Значит, я тут.
И от этого осознания стало горячо — не от его рук, от этого.
Его ладонь скользнула по внутренней стороне бедра. Он не торопился. Когда он коснулся меня, у меня вышел вдох, которого я не планировала.
Один палец. Едва. Без давления, без проверки — тепло там, где раньше было холодно от ожидания. И от этого «без проверки» внутри сжалось сильнее, чем сжималось бы от любой проверки.
Он остановился. Посмотрел на меня. Не как в первые ночи — не проверяя реакцию для списка. Иначе. Смотрел, чтобы увидеть меня. Конкретно. Здесь.
Я смотрела в ответ.
Он не сказал «смотри на меня». Я смотрела сама. Потому что хотела видеть его лицо, когда он делает то, что делает. Хотела увидеть, останется ли там это живое, или он его уберёт.
Не убрал.
Его пальцы двигались медленно. Я чувствовала, как внутри всё собирается — но иначе, чем в прежние ночи. Без той злости, которая раньше была основным сопровождением. Без стиснутых зубов. Без считания завитков. Я лежала, смотрела ему в глаза, и между нами было только это — его рука, его пальцы, моё дыхание, его взгляд, который не отпускал меня.
Без перегородок. Без той части меня, которая обычно стояла рядом и говорила: «не показывай». Сегодня показывала всё. Каждый выдох, каждый отклик, каждое непроизвольное движение бёдер навстречу его руке. И он это видел. И не отводил взгляд.
Я кончила тихо. Почти без звука. С его именем, которое не сказала вслух, но подумала. Или сказала… Тело подхватило это как волну, и волна была медленной, а не резкой. Долгой. Я не пыталась её остановить. Впервые.
Он не убрал руку сразу. Держал там, пока я возвращалась. Потом медленно отодвинулся. Большой палец задержался на моей нижней губе. Осторожно. Как касаются чего-то, что хочется запомнить.
— Карина… — начал он.
Замолчал.
Мы смотрели друг на друга.
Тишина.
Потом он сказал одно:
— Это мой отец.
Больше ничего.
Я не спросила. Где он сейчас. Жив ли. Почему фотография стоит именно там.
Не потому что не хотела знать.
А потому что поняла. Он уже сказал больше, чем собирался.
Это были три слова. Три слова от человека, у которого два слова — это обычно максимум. Он выдал на одно больше, чем мог себе разрешить. Это как он молчал три месяца и выдохнул из груди один маленький камень.