Не люби меня

Глава 16. Восточное крыло

Карина

Я зашла туда в четверг после обеда.

Не специально. Или специально, но я себе в этом не признавалась. Шла по коридору, и дверь в восточное крыло была приоткрыта. Чуть-чуть. На ладонь, не больше.

Нина куда-то ушла. Охранник стоял у входа, далеко, у лестницы.

Я толкнула дверь.

Там был кабинет.

Большой, тёмный, с длинным столом посередине. Стеллажи вдоль стен. Папки, документы, что-то в одинаковых чёрных обложках. Карты на стене — городские, с пометками. Несколько погашенных мониторов. Запах кофе и бумаги.

Никакого логова злодея.

Просто работа.

Я стояла у порога и смотрела. Не заходила. На стол. На карту Москвы с красными точками, каждая из которых была, наверное, клубом. Или чем-то ещё.

На подоконнике стояла фотография в рамке. Небольшая, тёмная от времени. Двое. Мужчина и мальчик лет восьми, не больше. Мужчина смотрел в камеру. Мальчик куда-то в сторону, как смотрят дети, которым неинтересно позировать.

Я не успела рассмотреть лица.

— Карина.

Я обернулась.

Алексей стоял в коридоре. В пиджаке, с телефоном в руке. Смотрел на меня.

Не с гневом.

Хуже. С тем холодным спокойствием, которое было страшнее любого гнева. У нас в ежедневном меню не было варианта «холодный Алексей Тихомиров со спокойствием за гранью человеческого».

То есть был, но не для меня. До этого момента.

— Я… дверь была открыта, — сказала я.

— Я знаю.

— Я не заходила.

— Я знаю.

Молчание.

— Иди к себе.

Я пошла.

Шла и думала: «я знаю». Он сказал два раза «я знаю». Как будто сам открыл дверь и ждал, кто пройдёт. Может, и открыл. В этом доме всё могло быть подстроено. В этом доме, как выяснилось, всё и было подстроено с самого начала.

Я дошла до своей комнаты. Закрыла дверь. И подумала, что впервые по-настоящему боюсь.

Не потому, что он мне что-то сделает.

Потому что я не знаю, что именно он сделает.

А это разные виды страха.

За ужином он не пришёл.

Нина поставила тарелку, сказала «Алексей Дмитриевич ужинает в кабинете» и вышла. Я ела одна. Смотрела в окно на тёмный сад. Ела механически, как едят осуждённые перед приговором. Курица была хорошая. Я её не почувствовала.

Думала о фотографии. Мальчик, который смотрит куда-то в сторону. Мужчина, который смотрит в камеру. Кто это?

Я убрала тарелку. Поднялась к себе.

Легла.

Читала. На этот раз взаправду читала, заставила себя. И почти не прислушивалась к коридору.

Почти.

Он пришёл позже, чем обычно. Глубоко за полночь. Шаги в коридоре. Знакомые, уверенные. Я сразу проснулась окончательно.

Дверь открылась.

Он вошёл. В рубашке с закатанными рукавами. Закрыл дверь. Остановился у кровати.

Смотрел на меня.

Что-то было другим. Не злость. Злость я бы увидела. Что-то холоднее. Собраннее. Как будто он принял решение и пришёл его исполнять.

— Встань.

Я встала. Отложила книгу. Поднялась.

Он смотрел на меня мгновение.

— На колени.

Я смотрела на него.

— Что?

— Ты слышала.

Голос без интонации, без нажима. Именно это и было страшнее всего. В нём не было ничего. Ни злости, ни удовольствия от власти, ни намёка на то, что ему нравится это говорить.

Приказ.

Короткая пауза.

Я думала, что могу сказать нет. Четвёртый пункт. Он принял его формально, на бумаге. Это не защита, сказал он тогда. Просто условие.

Условие.

Я опустилась на колени.

Пол был твёрдым, холодным сквозь тонкую ткань. Я это запомнила. Конкретно, физически. Мозг в такие моменты цепляется за что-то бытовое, чтобы не сорваться. Пол холодный. Колени болят. Ковра в этом месте нет. Надо будет завтра сказать Нине, что ковёр не помешал бы у кровати. Хотя нет. Я не скажу. Это разговор, который я в этом доме завести не смогу никогда, ни в каких обстоятельствах.

Это будет моё последнее наблюдение. Ковёр.

Он стоял передо мной. Расстёгивал ремень.

Я смотрела вверх. На его лицо. На расстёгнутый ремень. На то, как он смотрит на меня сверху вниз. Спокойно. Без торжества.

Именно это бесило острее всего.

И, опускаясь ниже, я подумала то, чего сама от себя не ожидала. Я подумала: хорошо. Потому что у меня есть два варианта. Первый — сделать это, как он сказал. Плохо, плакать потом, ненавидеть себя. Второй — сделать это иначе. Не так, как жертва. Как человек, который сам решает, что происходит.

Я выбрала второй.

Не ради него. Ради себя.

Я взяла его в руки.

Тёплый, тяжёлый, незнакомый в моей ладони, потому что раньше я к нему не прикасалась. Это он касался меня, всегда он. Сейчас наоборот. Я отметила это. Минута — моя.

Я начала медленно. Без старания угодить. Он этого и не ждал.

Его ладонь легла мне на голову. Чуть давила. Просто лежала. Я ощущала её вес. Её тепло. И это добавляло ситуации какой-то новой тяжести.

Я слышала его дыхание сверху. Спокойное, размеренное.

Ненавижу эту размеренность.

Хочу её сломать.

И я её сломала.

Изменила движение. Чуть. Не резко. Как раз настолько, чтобы он почувствовал, что это уже не то, что он приказал. Это уже что-то другое.

Медленнее, чем он, наверное, ждал. Глубже, чем он приказывал. С остановкой там, где, по его расчёту, должно было быть продолжение.

Подняла взгляд.

Намеренно. Медленно.

И увидела, как что-то в его лице напряглось. Не изменилось. Напряглось. Как у человека, который держит контроль и не собирается его отпускать.

А я собиралась отпускать его контроль.

Нам придётся работать в противоположных направлениях.

Я снова подняла взгляд.

Его пальцы в моих волосах сжались. Коротко, непроизвольно. Дыхание сверху изменилось. Не «чуть». Заметно. Один сбившийся ритм, который он поймал обратно, но не сразу.

Вот это было важно.

Он смотрел на меня. И в его глазах было то живое, которое я иногда видела краем. Которое он обычно убирал быстро.

Сейчас не убрал.

Я не отвела взгляд. Продолжила. Смотря на него. Держа его взглядом.

И видела, как его спокойствие начинает стоить ему усилий. Мышца у челюсти напряглась. Рука в моих волосах стала крепче. Не просто держала, направляла.

— Карина, — выдохнул он.

Голос был спокойным.

Почти.

В этом «почти» было всё.