Не люби меня

Глава 1. Взгляд

Карина

Пятница — самый ненавистный день недели.

Нет, серьёзно. Не понедельник, не воскресенье вечером, не день, когда нужно платить за коммуналку. Именно пятница. Потому что пятница — это когда весь деловой центр города решает, что заслужил. Хорошего вина. Медленного ужина. Официантки, которая будет улыбаться так, будто ей за это не платят.

Сразу скажу: платят. Очень мало.

Я несла поднос с тремя бокалами красного к столику у окна и думала о кроссовках. Белые, дурацкие, шесть тысяч рублей — примерно полторы вечерних смены, если повезёт с чаевыми. Макс смотрел на них в магазине молча, старательно делая вид, что просто мимо проходил и случайно остановился у витрины. Восемнадцать лет, а всё ещё не научился притворяться убедительно.

Хорошо, что я тоже не научилась. Мы совпадаем по этому пункту.

Куплю в субботу.

Придётся подрезать продукты на неделе, но переживём. Гречка — еда чемпионов, я в этом почти уверена.

Я поставила бокалы. Получила «спасибо» в спину — стандартное, автоматическое, как у людей, которые говорят «спасибо» кассовому аппарату. Развернулась к следующему столику.

И почувствовала его.

Не увидела — именно почувствовала. Взгляд между лопаток, тяжёлый и конкретный, как рука на плече. За три недели я научилась узнавать это ощущение раньше, чем успевала обернуться. Затылок становился горячим, и всё — вот он, смотрит.

Я обернулась.

Его угол. Как всегда. Тёмный костюм, расстёгнутая верхняя пуговица — человек, который знает, что может позволить себе быть небрежным. Стакан с виски нетронутый. Смотрел на меня спокойно, без спешки, как смотрит человек, у которого есть на это право, и он об этом знает.

Всегда один, всегда в один угол, всегда этот взгляд, которому я запрещала влиять на мой пульс и который влиял. Это было физически обидно — пульс не слушался категорически.

Я отвела взгляд. Пошла на кухню.

Я злилась на него.

На себя — сильнее.

За то, что каждый раз, выходя из кухни, первым делом, прежде чем посмотреть на свои столики, прежде чем проверить, не нужно ли кому чего, я смотрела в его угол. Против воли. Автоматически. Как та самая ненавистная стрелка компаса.

Но стрелка компаса — не профессия.

Я официантка. У меня есть подносы, блокнот и профессиональная улыбка, которая никому лично не достаётся. Этого достаточно.

У кофемашины администратор Гриша буркнул:

— Чего встала? Думай в движении.

— Думаю, — сказала я.

— Видно, что думаешь, — сказал он, шлёпая тарелку на стойку. — Вон тот столик уже третий раз машет.

Я взяла поднос и пошла.

В середине смены поймала своё отражение в зеркальной колонне — мельком, на ходу. Белые волосы выбились из резинки, глаза усталые, помада стёрлась давно. Но фигура под форменным фартуком ничего себе — своя, знакомая, та, из-за которой на меня иногда смотрят дольше, чем нужно.

Он смотрел дольше, чем нужно.

Я убрала волосы, поправила фартук, пошла дальше.

К восьми вечера зал загудел по-настоящему — голоса, смех, звон бокалов, чья-то громкая история про корпоратив, которую слышали уже все, включая кухню. Я двигалась между столиками на автопилоте: улыбка, заказ, поднос, улыбка. Привычный ритм, привычная тяжесть в ногах. Ещё два часа. Потом метро, потом дом, потом творог из холодильника и горизонтальное положение.

Хорошая программа.

Я вышла из кухни с подносом и снова почувствовала его взгляд.

На этот раз не отвела глаза сразу.

Не знаю почему. Устала. Три недели притворяться, что не замечаю, — это утомительно, честно говоря. Требует постоянного усилия. Мозг хочет смотреть, я говорю «нет», мозг не соглашается. Кто-то должен был уступить.

Уступила я.

Несколько секунд через весь зал.

Его тёмные глаза — спокойные, изучающие. Моё раздражение. Этот проклятый пульс, который никак не мог войти в приличный диапазон. За соседним столиком кто-то смеялся, официантка Надя проносила поднос, зал жил своей жизнью.

А мы смотрели друг на друга через весь этот шум.

Как будто кроме нас в зале никого не было. Глупая мысль, книжная. Я её прогнала.

Она вернулась.

Потом я намеренно повернулась к нему спиной.

Медленно. С достоинством. Как человек, который принял решение и исполняет его без спешки — не убегает, не прячется, просто разворачивается и уходит.

И ушла.

До конца смены в его угол не смотрела.

Почти. Два раза. Но это уже прогресс по сравнению с предыдущими неделями.

В половине одиннадцатого я переоделась в раздевалке — джинсы, толстовка, кеды. Пересчитала чаевые: две восемьсот. Неплохо для пятницы, до кроссовок дотягиваем. Посмотрела на себя в зеркало. Человек, который отработал двойную смену, немного устал, хочет домой, никаких особых мыслей.

Нормальный человек.

Я вышла через служебный вход.

Ноябрь встретил сразу — холодом, влажностью, ветром под воротник. Я поморщилась, натянула капюшон. Поздно, темно, до метро десять минут быстрым шагом. Хорошо, что не дождь.

Телефон завибрировал.

Макс.

«Ты когда будешь?»

«Скоро. Не жди, ложись».

«Я не сплю».

Конечно, не спит. Восемнадцать лет, пятница, чего спать-то. Я убрала телефон и пошла быстрее. Думала о субботе, о кроссовках, о коммуналке до пятнадцатого, о том, что надо зайти в магазин, потому что в холодильнике, кроме творога и непонятного остатка гречки, ничего нет.

Обычные мысли. Хорошие мысли. Мысли нормального человека, у которого есть список дел, и он его выполняет.

Чёрный автомобиль у тротуара я заметила не сразу.

Стоял с выключенными фарами, двигатель работал тихо, почти беззвучно, как дыхание. Дорогая машина умеет молчать убедительнее, чем люди. Я прошла мимо.

И через несколько шагов остановилась.

Сама не поняла почему. Ноги остановились, и я стояла на тротуаре в ноябрьской темноте и смотрела на своё размытое отражение в тонированном стекле. Тёмный силуэт, капюшон надвинут, усталые глаза. Неплохой портрет пятничной официантки.

Стекло опустилось.

Он сидел за рулём.

В том же костюме. С тем же выражением — спокойным, изучающим, как будто мы не на тёмной улице в половине двенадцатого ночи, а продолжаем разговор, который я не помню, когда начала. Как будто всё между нами — продолжение чего-то уже начатого. Без предисловия, без объяснений.

У меня сжалось что-то внутри.