Не люби меня

Глава 13. Третья ночь

Карина

Я не притворялась, что не жду.

Это был прогресс. Или регресс, зависит с какой стороны смотреть. Первую ночь я не ждала — лежала и не спала, и говорила себе, что это не одно и то же. Вторую уже знала, что придёт, и злилась на это знание. Третью лежала поверх одеяла в темноте и ждала. Без злости, без уговоров.

Устала уговаривать.

Здравый смысл всё ещё был где-то рядом. Сидел в углу с обиженным видом и иногда напоминал о себе. Я его слышала. Просто перестала с ним спорить. Мы договорились не разговаривать.

Шаги в коридоре я услышала около полуночи.

Мерные. Уверенные. Его.

За три ночи я выучила этот ритм, как выучила двенадцать завитков на потолке. Тело реагировало на звук раньше, чем открывалась дверь. Это было по-настоящему неприятно.

Дверь открылась.

Он вошёл. Широкие плечи, прямая спина. Закрыл дверь. Остановился у кровати.

— Не сплю, — сказала я в потолок. — Сэкономим время.

Что-то в темноте. Едва уловимое. Может, изменилось дыхание. Может, мне показалось.

— Встань.

Я встала.

На этот раз он не торопился начинать.

Стоял рядом. Близко, но не касаясь. Я чувствовала его тепло, слышала дыхание. В темноте это было острее, чем при свете. Когда не видишь, остальное обостряется.

Тело отметило это немедленно. С энтузиазмом.

Предатель, сказала я ему мысленно.

Тело промолчало с видом человека, у которого нет угрызений совести. Последний раз ему было совестно примерно в две тысячи двадцатом году, по пустяковому поводу.

Его пальцы коснулись моего плеча. Не рывком. Просто легли. Медленно провели вниз по руке до запястья. Остановились. Он взял мою руку двумя пальцами, за запястье, и я почувствовала, как он нащупывает пульс.

Считает.

Конечно считает. Это уже традиция. Вот-вот заведёт тетрадь и будет записывать. Среда, час ноль пять, пульс девяносто восемь.

Пульс был не тот, который бывает у спокойных людей. Пульс был предатель, заодно с телом. Весь мой нижний этаж этого дома работал против меня последние три дня.

— Интересно, — сказал он тихо. Сам себе.

— Рада, что тебе интересно, — сказала я в темноту. — Мне вот не очень.

— Врёшь.

— Нет.

— Пульс врёт?

— Пульс некомпетентен, — сказала я. — Я его уволю утром.

Что-то изменилось в темноте рядом. Едва заметно. Как будто он почти улыбнулся. Может, мне казалось. Может, нет.

Я приняла решение, что мне казалось. Потому что альтернатива была страшнее.

Его рука поднялась. Пальцы скользнули по руке вверх, к плечу, к шее. Убрал прядь волос, медленно, как убирают что-то, что мешает рассмотреть. Ладонь легла на затылок. Не давила. Держала.

— Смотри на меня.

— Темно.

— Смотри.

Я повернула голову.

В темноте его лицо было смутным. Контуры, тени. Тёмные глаза, которые смотрели на меня с тем же выражением, что всегда. Спокойно. Внимательно. Как будто ничего, кроме этого момента, не существует.

Он поцеловал меня.

Первый раз. По-настоящему, в губы. Не в шею. Не в плечо. Медленно, без спешки, с той же уверенностью, с которой он делал всё.

И я застыла.

Потому что вот эта линия — губы — была последней. Всё остальное было контрактом. Всё остальное было физиологией. Всё остальное было «тело предатель, а я тут ни при чём». А это уже было другое.

Это была граница.

Я держалась секунды три. Может, четыре. Потом поняла, что держусь и что держаться значит бороться, а я последние три ночи борюсь сама с собой, не с ним. Он просто стоит. Целует. Я здесь единственная, у кого идёт война.

Я ответила.

Как только ответила, пожалела. Потому что тут же почувствовала, как что-то сдвинулось — не во мне, в нём. Едва заметно, как меняется натяжение верёвки. Его рука на затылке стала крепче. Не грубо, просто крепче. И поцелуй стал другим. Медленнее. Глубже.

Как будто у него было что-то сдержанное, что он не давал выходить, — и сейчас дал немного.

Я это почувствовала.

И это было страшнее, чем две предыдущие ночи вместе взятые.

Потому что то, что он делал в предыдущие ночи, я могла классифицировать. Задача. Методичность. Изучение. А это — нет. Это не классифицировалось. У меня не было для этого папки.

Когда он отстранился совсем чуть-чуть, на дыхание, я не отодвинулась.

Это я тоже заметила.

— Ложись, — сказал он глухо.

Я легла.

Он раздел меня без той аккуратной методичности, которая была в первые ночи. Быстрее. Не торопливо, но иначе. Руки задержались на талии дольше, чем нужно было.

Я смотрела в потолок. В двенадцать завитков.

И поняла, что не считаю.

Смотрю. Голова молчала. Это было ново. Это было плохо.

Завитки, сказала я им. Четвёртый слева крупнее. Пятый и шестой одинаковые. Седьмой неровный сверху.

Произнесла это в голове, убедилась, что помню. Молодец, Карина, отличная память, грош цена такой памяти.

Он лёг рядом. И я почувствовала его тепло по всей длине, от плеча до бедра, раньше, чем он коснулся всерьёз. Как радиатор, который включили в холодной комнате. Большой, тяжёлый радиатор с тёмными глазами и под этим теплом угадывался вес, плотный, мужской, от которого проседал матрас и что-то проседало во мне. Тело всё — весь нижний этаж, весь предательский профсоюз — отозвалось сразу. Без переговоров, без предупреждений, без попыток прикрыться Пифагором.

Я не стала с ним спорить. Устала. Третий вечер, счёт ноль-три.

Его руки двигались уверенно. Без разведки — он знал меня, слишком хорошо, и сегодня эта уверенность была другой. Не механической точностью первых ночей. Чем-то живым.

Он касался меня, как касаются того, что важно. Не задачи. Не условий договора.

Я это чувствовала и не знала, что с этим делать.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я повернула голову.

Не спорила. Просто повернула.

В темноте его лицо было близко. Тёмные глаза. Спокойные, но уже не холодные. Что-то другое. Живое. Он смотрел на меня так, как не смотрят на контракт.

Когда он вошёл в меня, с той паузой, которая давала время я выдохнула.

И не закрыла глаза.

Смотрела на него. Сама. Без его команды.

Он это заметил. Я видела по тому, как что-то прошло по его лицу. Быстро, почти неуловимо. Не торжество. Что-то тише и серьёзнее.

Мои руки нашли его плечи. Горячие, каменные, живые — под ладонями ходили мышцы, и я ловила пальцами каждое движение, как ловят чужой пульс.

Не считая завитки. Не думая о честности, о контракте, о границах. Просто его вес, его тепло, его взгляд, который не отпускал.