Не люби меня

Он не ответил. Но я почувствовала — под ладонями, через его плечи, через всё его тело — как это слово прошло по нему. «Быстрее». Моё слово, моим голосом, моей просьбой. Не его решение — моё. И от этого его тело изменилось: плечи под моими руками напряглись иначе, дыхание стало другим — не тем размеренным, которое бесило два вечера подряд. Рваным. Коротким. Как у человека, который сдерживался и которому наконец сказали: можно.

Я дала ему разрешение.

Эта мысль пришла и ударила. Потому что все два вечера я думала, что он берёт, а я терплю. А сейчас — я дала. Одним словом, одним «быстрее», я сказала: мне не всё равно, что ты делаешь, и я хочу, чтобы ты делал это так.

И от этой мысли — от того, что я перешла из «терпеть» в «хотеть» — стало так жарко, что завитки на потолке расплылись.

Он ускорился.

И я перестала думать вообще. Ни о завитках, ни о том, что это значит, ни о том, что завтра утро и завтрак в восемь и этот человек за одним столом со мной. Ничего. Только его вес, его руки, его взгляд, от которого нельзя спрятаться, потому что я сама не закрыла глаза.

Дура.

Его движения стали глубже, жёстче, и я слышала, впервые за два вечера, его дыхание. Не фоном, не дополнением к своему. Его. Отдельно. Неровное, тяжёлое, с паузами, которые совпадали с моими выдохами. Как будто он слушал меня и подстраивался — не по расчёту, как вчера. По чему-то другому.

И мои ногти на его плечах — я их чувствовала, маленькие полумесяцы, которые я вдавливала в его кожу, и мне было всё равно. Мне было всё равно, что он увидит их утром. Мне было всё равно, что это — метка, доказательство, улика. Моё тело решило: здесь и сейчас. На суд вызову себя утром.

Я кончила быстро и это было не как вчера. Не волна, не вспышка. Короткое, резкое сжатие, как кулак, который стискивали и разжали. И вздох, который вырвался раньше, чем я успела его поймать: тихий, сквозь зубы, с привкусом его имени, которое я не произнесла, но которое стояло в горле.

И в этом вдохе сдалось что-то. Не тело — тело сдалось вчера. Другое. Что-то, что я держала глубже тела. Какая-то стена, какая-то статья Гражданского кодекса, которая работала не на экзамене, а внутри.

Он почувствовал — мои ногти, мой вдох, моё тело, которое сжалось вокруг него. И пошёл глубже — несколько движений, сильных, ритмичных. Его руки упёрлись в матрас по бокам от моей головы, и я видела в темноте, снизу вверх, как напрягаются его руки, как вены проступают на предплечьях, как всё его тело становится жёстким, одной линией, от плеч до бёдер.

И его лицо.

Я увидела его лицо.

В темноте, в последнюю секунду — челюсть сжатая, глаза закрытые, брови чуть сведённые. Лицо человека, который что-то сдерживает. Что-то большее, чем оргазм. Что-то, что он не мог себе позволить — не физически, иначе.

Напряжение прошло по нему — всё тело разом, быстро, коротко. И он выдохнул.

Не тихо.

Не совсем тихо.

Тихо для любого другого человека на земле. Для него — громко. Короткий звук, почти хрип, из закрытого горла, который он не успел или не смог задержать. Одна секунда открытости, непроизвольной, непрошеной, которая стоила ему, вероятно, больше, чем мне — всё моё «быстрее» и все мои ногти.

И отодвинулся.

Мы лежали рядом. Не касаясь. Я слушала, как успокаивается дыхание. Своё и его.

Его успокоилось быстрее.

Я смотрела в двенадцать завитков. Теперь буду их помнить всю жизнь. Особенно четвёртый от левого края. Главный свидетель. Немой, равнодушный, никуда не денется.

Злость была живой. И под ней что-то ещё. Тихое и неудобное, которое не злость, не страх, не ненависть. Я отказывалась давать ему название. Потому что если назвать — придётся с этим жить. А жить с этим я не планировала.

У меня был контракт на два месяца. В контракте не было пункта «полюбить человека, который организовал ловушку для твоего брата». Этого пункта в контрактах обычно не пишут. Потому что это считается нелепым.

Нелепое тоже, оказывается, случается.

Это я ещё буду обдумывать, на досуге.

Он встал. Оделся в темноте. Аккуратно, без лишних движений.

У двери остановился.

— Завтра в восемь завтрак.

— Я знаю.

Дверь закрылась. Тихо.

Я лежала и думала о том, что сказала «ненавижу себя». И что он ответил «это лишнее».

Не спорил. Не объяснял. Не сказал «ты не должна». Просто — лишнее.

Два слова. Которые у него, видимо, означают больше, чем у других людей три абзаца.

Как будто знал что-то, чего я пока не знала. Или как будто ему было не всё равно.

Оба варианта меня не устраивали.

Я натянула одеяло. Закрыла глаза.

Сразу открыла.

Не сегодня. Сегодня глаза не закроются. Сегодня я буду думать про эти два слова до утра. Потому что я такой человек, Карина Зотова, которая цепляется за случайные фразы и делает из них башни смысла.

Особенно если фраза — от человека, от которого не ждёшь фраз.

Завтра у меня снова плохой день.

И уже третий подряд.