Не люби меня

Глава 12. Вторая настоящая ночь

Карина

Той ночью он пришёл около полуночи.

Я не спала. Вошёл. Стоял, смотрел на меня.

Потом лёг рядом.

И я поняла сразу, в первые же секунды, что это будет хуже вчерашнего. Потому что вчера он изучал. Сегодня знал.

Сегодня его руки двинулись без пауз, без проверок, без того методичного нащупывания, которое было в первую ночь. Прямо туда, где нужно. Как читают книгу с закладки, не перелистывая.

Вот что я получила за свои завитки и гречку. Карту местности отдала. В тёмные спокойные руки. Бессрочно.

— Ненавижу тебя, — сказала я. Чтобы обозначить. Для протокола.

— Ты говорила.

— Это я чтобы обозначить позицию.

— Обозначено.

Он работал без лишних движений. Вчера я хотя бы могла сказать себе «это физиология, это рефлекс, это случайность, он ещё не знает, к чему я чувствительна». Сегодня такой лжи не было. Он знал. Я знала, что он знает. И это знание было, между нами, как третий человек в комнате, которого никто не приглашал, но и выгнать нельзя.

Тело отзывалось сразу. Без переговоров. Без предварительных собраний. Без попыток меня предупредить.

У меня было ужасное тело.

Его губы легли на шею. В то место, которое он нашёл вчера и запомнил, сволочь. Прихватил кожу — чуть, зубами, на грани, и отпустил. По мне прошло горячей волной до самых пяток.

— Не делай вид, что ты удивлён, — сказала я в потолок.

— Я не удивлён.

— Тогда не надо делать паузы.

— Я делаю паузы не от удивления, — сказал он негромко.

Я не стала спрашивать, от чего. Потому что паузу он уже убрал, и думать стало неудобно.

У него были паузы. У него был ритм. У него была методичность. У меня были двенадцать завитков и растущая ненависть ко всему нижнему этажу своего тела.

Это несправедливо, подумала я. И остановилась. Потому что несправедливо — это было основой нашего контракта с самого начала. Жаловаться на несправедливость в ноябре ноябрю — бесполезно. Погода такая.

Его пальцы знали, что делать.

И делали.

Вчера я хотя бы думала о теореме Пифагора. Сегодня Пифагор не работал. Сегодня теорема Пифагора сдалась в первые тридцать секунд, сказала «не моя смена» и ушла.

Я перешла на юридические формулировки. Гражданский кодекс, статья двадцать первая, правоспособность и дееспособность. Статья двадцать вторая. Недопустимость...

Бесполезно.

Я знала эти формулировки наизусть, потому что сдавала их на втором курсе. Они прекрасно работали на экзаменах и совершенно не работали здесь. Очевидно, их придумывали для других обстоятельств.

Давление нарастало. Я считала завитки. Двенадцать. Четвёртый от левого края крупнее остальных. Я знала их наизусть. Они ничем не могли помочь, но это была последняя территория, на которой я контролировала ситуацию.

Территорий у меня становилось всё меньше.

— Смотри на меня, — сказал он.

— Нет.

— Карина.

— Я помню вчера. Ответ тот же.

Он ничего не сказал. Просто изменил движение пальцев чуть-чуть. И попал куда-то глубоко внутри меня — туда, о чём я даже не догадывалась.

Тихий вздох вырвался сам собой — я его не планировала.

Я открыла глаза.

Рано. Надо было держаться дольше, я вчера планировала по-другому. План пошёл прахом на втором свидании в спальне.

— Вот так, — сказал он тихо. Без торжества. Отметил.

— Заткнись.

— Хорошо.

И заткнулся.

Это было хуже его слов. Потому что в тишине оставалось только то, что происходило. Его руки, мои реакции, моё дыхание, которое я больше не контролировала на уровне нормального человека. И мои стоны. И его взгляд, от которого я не закрыла глаза. И молчание.

Я ненавидела молчание. Оно слишком подробное.

Когда он вошёл, я не закрыла глаза.

Смотрела на него. Злилась. По-настоящему, горячо, до сжатых кулаков. Не на него — это было бы слишком просто. На себя. На то, что тело его помнит. На то, что узнавание острее незнакомости. На то, что вчера я ещё могла сказать себе «первый раз, случайность, больше не будет», а сегодня эта ложь уже не продавалась.

Сегодня была правда. Неудобная, горячая, без выхода.

— Ненавижу, — сказала я.

— Знаю.

— Себя.

Пауза. Совсем маленькая. Что-то в его взгляде.

— Это лишнее, — сказал он вполголоса.

Я не ожидала. Честно — не ожидала. От человека, который говорил «красивая» как «температура воздуха». И вдруг — «это лишнее». Не «мне нравится, когда ты ненавидишь себя». Не «продолжай, меня это заводит». Просто «лишнее».

Как будто он знал что-то, чего я пока не знала.

Или как будто ему было не всё равно.

— Не тебе решать, — выдохнула я.

Потому что надо было что-то сказать. Потому что молчание в этот момент было бы страшнее всего.

Он не ответил. Двигался точно, без случайностей. Каждое движение — туда, куда нужно. Как вчера, как всегда, как по карте, которую я ему подарила, бесплатно, нижним этажом, без предварительного согласования.

Но после «это лишнее» — что-то сдвинулось. Не в ритме. В качестве. Он касался тех же мест, делал те же вещи, но руки были другими. Тяжелее. Как будто слова, которые он произнёс, сделали его руки честнее. Или как будто он перестал притворяться.

Я не знала, что хуже: когда он притворяется или когда нет.

И я чувствовала, как внутри всё собирается — в ту точку, острую, нетерпеливую, которую я не заказывала и не одобряла. Которая вчера пришла как воровка — без стука, без предупреждения. Сегодня она пришла как квартирант с ключами: уверенно, привычно, со знанием планировки.

Великолепно. У моего оргазма были его ключи от квартиры.

Мои руки нашли его плечи. Я не планировала. Нашли — как руки людей, которые падают, находят перила. Рефлекс. Не выбор.

Только вот ладони задержались. И пальцы сжались. И я почувствовала под ними — мышцы, живые, напряжённые, горячие, которые двигались, пока он двигался, и от этого ощущения — от того, что его тело работало прямо под моими руками, и я чувствовала каждое усилие, каждый толчок через его плечи — стало невыносимо.

Не физически. По-другому. Невыносимо конкретно. Невыносимо настояще. Невыносимо близко к тому, чтобы перестать притворяться, что мне всё равно.

— Быстрее, — сказала я.

Это я сказала. Я. Та самая, которая двадцать минут назад обозначала позицию. Та, которая считала завитки и повторяла статьи Гражданского кодекса. Та, у которой был план.

План был так себе.