Не люби меня

И тут, в этом месте, где в прошлые ночи была злость, обнаружилось пусто.

Злости не было.

Я ждала её. Как ждёшь привычную боль в колене при каждом шаге: привыкла, запланировала, учла. Злость была моим ритмом: он двигался — я злилась. Он касался — я злилась. Я чувствовала — я злилась на то, что чувствую. Три ночи эта злость была стеной, последней, за которой я пряталась.

Стены не было.

И без стены — без злости, без борьбы, без стиснутых зубов и Гражданского кодекса — всё ощущалось иначе. Острее. Не как вчера и не как позавчера. Оголённее. Как будто с нерва содрали изоляцию, и каждое прикосновение проходило насквозь, не задерживаясь на поверхности.

Его рука на моём бедре — я чувствовала не давление, а тепло. Его грудь над моей — не вес, а дыхание. Его движения — не ритм, а намерение. Он двигался, и в каждом движении было что-то, чего раньше не было, или было, но я не допускала до себя, потому что злость не пропускала.

Внимание.

Не изучение — внимание. Его тело слушало моё. Не как механик слушает двигатель — как музыкант слушает второго музыканта. Подстраиваясь, откликаясь, замедляясь там, где я замедлялась, глубже там, где я выдыхала.

Я не командовала. Не просила «быстрее», как вчера. Не стискивала зубы, как позавчера. Лежала под ним, с его плечами под моими руками, с его глазами напротив, и позволяла себе чувствовать.

Это было страшнее злости.

Злость — это расстояние. А это — его не было.

Я слышала своё дыхание — неровное, честное. Слышала его — тоже неровное, что было ново. В первые ночи он дышал размеренно, как машина. Сегодня — нет. Сегодня его дыхание сбивалось, когда я сжимала пальцы на его плечах. Когда подавалась навстречу чуть-чуть, непроизвольно, и он чувствовал это и вздрагивал.

Вздрагивал. Он. От меня.

Я отметила это и спрятала в тот ящик, куда складывала всё, что нельзя было обдумывать сейчас. Утром. Всё утром. Когда его не будет рядом и голова снова станет моей.

Но утро было далеко, а его тело близко, и его дыхание на моей шее, горячее, участившееся, и его рука, которая нашла мою руку на подушке и переплела пальцы не крепко, не по-хозяйски, просто переплела, как связывают два конца одной верёвки, и от этого жеста, маленького, неожиданного, не вписывающегося ни в один протокол, у меня сжалось горло.

Он этого не делал раньше.

Рук не переплетал. Рук не держал. Руки были инструментом — его руки изучали, мои руки терпели. А сейчас его пальцы были между моими, и его большой палец лежал поверх моего, и я чувствовала его пульс в ладони — быстрый, неровный, не тот, который бывает у человека, работающего по списку.

И внутри — там, где раньше собиралось в горячую точку, которую я ненавидела, сегодня собиралось иначе. Не в точку. Шире. Как вода, которая поднимается не в одном месте, а везде сразу. И я не боролась с ней. Не пыталась остановить, не считала завитки, не вспоминала статьи.

Отзывалась. Искренне. Откровенно.

Как давно не позволяла себе.

Я сжала его руку в своей — крепче, когда внутри стало невозможно. Он почувствовал. Замедлился — не остановился, а замедлился, как замедляют шаг перед порогом, чтобы дать время.

— Не надо медленнее, — сказала я. Тихо. В его плечо. — Не надо.

Он услышал. И не ускорил, нет. Пошёл глубже. С выдохом, который я почувствовала на своей шее, горячий, рваный. И от этого — от его выдоха и от глубины — всё отпустило. Не резко, не ударом, как в прошлые ночи. Мягче. Как отпускает рука, которая долго сжимала, — пальцы раскрываются по одному. Я выдохнула. Тихо. И сжала его плечи — сильнее, чем планировала, ногтями, которые оставят полумесяцы, и мне было всё равно. Потому что в этот момент мне было хорошо — не в ту «физиология, рефлекс, случайность» сторону. В другую. В ту, от которой не стыдно. В ту, от которой хочется не отвернуться, а остаться.

Остаться.

Вот это слово — вот оно, вылезло. Я его задвинула обратно. Утром. Всё утром.

Он почувствовал. Мои ногти, мой выдох, мои пальцы на его руке — переплетённые, сжатые. Пошёл глубже, быстрее, несколько движений, и его дыхание сломалось — не сбилось, а сломалось, как ломается ритм, который держали и перестали. Его тело надо мной напряглось — плечи под моими руками, мышцы живота, бёдра, всё и он выдохнул. Не тихо, как в прошлые ночи. Со стоном. Коротким, хриплым, глухим, из горла.

Стон, которого я не слышала раньше.

Не контролируемый. Не запланированный. Не входящий в маршрут.

Его. Настоящий.

И от этого стона — от одного короткого хриплого выдоха, который он не сдержал, внутри меня что-то перевернулось. Потому что этот звук был доказательством. Не того, что ему хорошо физически — это я знала, это было ясно, это было «физиология, рефлекс, данные». А того, что ему не всё равно. Что за его спокойствием, за методичностью, за «завтра в восемь завтрак» — живое. Которое он прячет от всех. Которое сейчас вылезло одним коротким стоном.

Тишина и только дыхание. Его и моё, постепенно выравнивающееся.

Его — медленнее, чем в прошлые ночи.

Мы лежали рядом. Его рука у меня на талии. Моя на его груди. Я не помнила, как она там оказалась. Просто оказалась.

Я убрала.

— Зачем убрала? — спросил он тихо.

— Сама не знаю, как положила.

— Знаешь.

Я смотрела в потолок.

— Нет, — сказала я.

Это была ложь. Мы оба знали. Но он не стал настаивать. Лежал рядом и дышал спокойно. За окном шумел ветер. Ноябрьский, привычный, без событий.

— Алексей, — сказала я наконец.

— Что?

— Нина сказала, что завтра ты уедешь.

Короткая пауза.

— Да.

— Хорошо, — сказала я.

Молчание.

— Для кого хорошо? — спросил он.

Я смотрела в потолок. В двенадцать завитков, которые знала наизусть. В четвёртый от левого края, крупнее других.

— Не знаю, — сказала я честно.

Потому что не знала. И это было страшно. Не знать, на чьей стороне говоришь «хорошо» — это уже диагноз.

Он лежал рядом и молчал.

Через несколько минут встал. Аккуратно, в темноте. Оделся.

У двери остановился.

— Завтра в восемь завтрак.

— Знаю, — сказала я.

Дверь закрылась. Тихо.

Я лежала в темноте и думала, что сказала «хорошо» про его отъезд.

И что не знала, хорошо для кого.

Для неё, которая устала ждать его шагов в коридоре. Или для неё, которая боялась, что теперь будет ждать, а шагов не будет.

Это были два разных человека внутри меня.

Оба выматывали.

Я закрыла глаза.