Не люби меня

Глава 11. Спортзал

Карина

Я опять перепутала двери.

Третья справа — библиотека. Вторая справа — спортзал. Казалось бы, несложно. Но когда все двери одинаковые, тёмное дерево, одинаковые ручки, одинаковый коридор — путаешься. Особенно когда идёшь и думаешь о чём-то другом и не очень следишь за счётом.

Алексей стоял у груши.

Без рубашки. В тёмных спортивных штанах, низко посаженных. Спиной ко мне.

Я должна была сразу закрыть дверь.

Пауза перед тем, как это сделать — это нормально, это бывает. Открыл дверь, увидел не то, закрыл. Занимает секунду. Никто ничего не заметил. Как в прошлый раз.

На этот раз не закрыла.

Он двигался — быстро, точно, без единого лишнего движения. Не так двигаются люди, которые ходят в зал три раза в неделю ради формы и фотографий. Так двигаются люди, у которых это в теле — в мышечной памяти, в рефлексах, в том слое ниже сознательного, который не забывает ничего. Которые делали это тысячи раз. Не ради здоровья, не ради внешнего вида, а просто потому что иначе не умеют. Потому что тело само знает как.

Широкие плечи. Спина с чётким рельефом. Татуировка вдоль правой лопатки — геометрическая, тёмная, я не успела рассмотреть, что именно, углы и линии, что-то строгое.

И шрамы.

Я заметила их не сразу — сначала смотрела как он работает, и думала, что нужно уйти, и не уходила, и думала об этом снова. Потом увидела.

Длинный — наискосок по левому боку, побледневший, почти слившийся с кожей. Другой на плече — тонкий, хирургический. И круглый на лопатке, заросший. Такой остаётся от одного конкретного вида инструментов.

Он ударил серию — три быстрых, один тяжёлый, от которого груша ухнула и цепь звякнула под потолком. Отступил. Повёл плечами. Снова серия и я поймала себя на том, что смотрю не как смотрят на чужого мужчину без рубашки, а как смотрят на грозу из окна: с безопасного расстояния, которое на самом деле не безопасное.

Это были не спортивные травмы.

Спортивные травмы — это разрывы, это операции на коленях и плечах, это следы, которые читаются по-другому. Это — другое. Это следы чужих решений. Кто-то был быстрее, точнее, или не промахнулся.

Он развернулся.

Я не успела сделать вид, что только что вошла. Не успела переключить выражение лица — оно, наверное, честно показывало, что я стояла здесь уже некоторое время и смотрела на то, на что смотреть не должна была.

Мы смотрели друг на друга. Он — спокойно, без удивления, как смотрят на что-то ожидаемое. Будто он знал, что я рано или поздно найду эту дверь. Я — с видом человека, которого застали за чем-то неловким, что само по себе было неловко.

— Не та дверь, — сказала я.

— Вижу, — сказал он.

Взял полотенце с лавки у стены. Вытер лицо — медленно, без спешки. Я стояла в дверях и смотрела на шрам на боку и думала, что мне определённо нужно уйти. Прямо сейчас. Развернуться и найти третью дверь и сесть в библиотеке и делать вид что ничего не было.

— Откуда? — спросила я.

Не я. Мой рот. Он сделал это сам, без моего участия.

Алексей посмотрел на меня.

— Бои, — сказал он просто.

— Сам выходил?

— Да.

— Долго?

— Шесть лет.

Шесть лет. Я смотрела на него и думала об этом — шесть лет. Значит, было время, до клубов, до особняка за городом и Нины и виски безо льда и всей этой архитектуры власти и контроля. Был другой Алексей — моложе, без пиджака. Который выходил на ринг и получал вот это — на боку, на плече.

И продолжал.

— Это что? — я кивнула на шрам на лопатке. Круглый, небольшой, очень старый.

— Нож.

Сказал так же, как говорил всё остальное. Спокойно. Как называют погоду или результат спортивного матча. Не для эффекта, не чтобы произвести впечатление — просто ответил на вопрос.

Я смотрела на него секунду.

— И ты после этого продолжал?

— Да.

— Зачем?

Пауза — короткая, конкретная. Как раз такая, за которую понятно, что человек решает: отвечать или нет, сколько говорить, как говорить.

— Потому что умел, — сказал он наконец.

Не объяснение. Не оправдание. Просто — умел, значит делал. Никакой драмы, никакой истории про жизнь, которая загнала в угол. Просто — умел.

Мне нужно было уйти на этом месте.

Я не ушла.

— Страшно было? — спросила я.

Он смотрел на меня. Неожиданный вопрос — я видела по тому, как чуть изменился взгляд. Не закрылся — пересчитал меня заново.

— В первый раз — да, — сказал он.

— А потом?

— Потом понял, что страх мешает думать. Перестал.

— Как перестал?

— Решил, что перестану.

Я не отводила взгляда.

— Это так работает?

— Для меня — да.

— Удобно устроено, — сказала я. — Решил — перестал. А если не получается перестать?

— Получается.

— У всех?

— У тех, у кого нет выбора.

Он сказал это без нажима, но что-то в этих словах щёлкнуло — как будто он говорил не про ринг. Или не только про ринг. Я вспомнила себя на лестничной площадке с чемоданом. Себя в машине, которая ехала неизвестно куда. Тоже ведь — решила не бояться. Потому что бояться было некогда и не на что.

Может, мы с ним из одной школы. Только он старшеклассник, а я так, из началки.

Мне не понравилась эта мысль. Роднить нас я не собиралась.

Он вытер полотенцем руки — аккуратно, каждый палец. Я смотрела на эти руки и думала о том, что они помнят кулачные бои и нож в спину и шесть лет ринга, и при этом несколько ночей назад двигались по моей коже методично и точно, запоминая реакции. Те же руки. Другие контексты.

Голова — странный инструмент.

— Иди в библиотеку, — сказал он.

Не грубо. Просто закрыл тему. Поставил точку.

Я кивнула.

Развернулась.

Пошла в коридор — считала двери, третья справа, правильная, зашла, и закрыла дверь за собой и прислонилась к ней спиной на мгновение.

Потолок библиотеки был высоким. Полки до потолка — книги в одинаковых обложках, книги без обложек, книги с закладками, торчащими сбоку. Кресло у окна стояло чуть наискосок — я его передвинула в первый же день, поближе к свету, и никто не передвинул обратно.

Я села.

Взяла первую попавшуюся книгу — что-то про историю, тяжёлая, в твёрдой обложке.

Открыла.

Смотрела в страницу.

Думала о шрамах — о том, что за каждым стоит конкретный момент. Кто-то принял решение, кто-то сделал движение, и вот — след на теле человека, который живёт с этим дальше. Носит. Молча, без объяснений. Вешает пиджак на спинку стула, и никто не видит, что под рубашкой.