Не люби меня

Двенадцать завитков. Четвёртый слева крупнее. Это очень мало завитков для такой ночи. Нужно было требовать больше лепнины на свой потолок, когда подписывала контракт. Пятый пункт: не менее ста завитков на потолок спальни. Буду знать.

Он лёг рядом.

Кожа к коже — впервые. Тёплый, тяжёлый, по всей длине от плеча до бедра. От него пахло чистой кожей и чем-то древесным — не одеколоном, глубже. И под этим теплом чувствовался вес. Я почувствовала его горячее тело рядом со своим, и это было хуже одетого его, и одновременно непонятно почему легче. Хуже — потому что теперь стен не было. Легче — потому что хотя бы не одна я голая в этой темноте.

И начал исследовать.

Это было именно исследование, я это понимала с первой секунды. Не ласка. Не страсть. Изучение. Его руки двигались методично — от ключиц вниз, по груди, по рёбрам, по животу, к бедру. Возвращались туда, где реакция была острее, задерживались там, уходили, проверяли снова. Ладонь на груди, потом губы. Большой палец туда же. Потом ниже, где-то у пупка — лёгкое касание, и кожа дёрнулась. Он отметил. Вернулся. Повторил. Кожа дёрнулась снова. Записал.

Это меня злило. Не то, что я здесь. Не то, что контракт. Даже не то, что я раздета перед чужим человеком с холодными глазами. А то, что он составляет карту. И я знала: к утру он будет знать моё тело лучше, чем знаю его я.

А я про него не знаю ничего.

Это было несправедливо.

Его рука скользнула между ног.

И я, та самая Карина Зотова с заочным юрфаком и здравым смыслом, та самая, которая недавно говорила себе «держись», оказалась горячей и влажной уже, ещё до того, как он коснулся.

Вот это было самым унизительным. Не контракт. Не его руки. Вот это. Собственное тело, которое решило всё за меня раньше, чем я успела что-нибудь ему запретить.

— Вот как, — сказал он тихо.

Без насмешки. Отметил. Как отмечают полезную информацию.

— Это не значит ничего, — сказала я в потолок.

Потолок был солидарен. Потолок молчал. Потолок был моим единственным союзником в этой комнате.

Он не ответил. Один палец прошёлся — едва, без давления, просто провёл, как проводят, когда чертят границу. Потом вернулся. Потом вошёл — медленно, неглубоко, и я почувствовала, как тело его принимает. Без сопротивления, без задержки. Тело знало, что делать, у него за двадцать два года была инструкция, я её не читала, но кто-то её всё-таки в меня вписал.

Унижение знания было плотнее самого касания.

Его палец двигался — ритм неспешный, без задачи довести, скорее проверка. Потом второй. Потом нашёл точку, от которой я выдохнула резко, не успев сдержать. Он зафиксировал. Вернулся. Сделал то же самое — медленнее, с давлением. Я закусила губу. Безуспешно.

Я стиснула зубы. Смотрела на четвёртый завиток слева. Он был крупнее остальных, я уже говорила. Если смотреть на него долго, не моргая, глаза начинают слезиться. Это было удобно, потому что можно было объяснить слёзы сухим воздухом в этой комнате. А если лежать неподвижно и считать, как мерцает этот завиток на периферии зрения, то можно...

Нельзя.

Не получалось.

Внутри что-то нарастало. Не волнами, как пишут в книжках. Равномерно, тупо, неотвратимо. Как вода в ванной, которую забыли выключить. Уровень поднимается, и деваться некуда.

— Не молчи, — сказал он.

— Нет, — сказала я.

— Карина.

— Я сказала нет.

Через несколько минут я уже не молчала. Тихо, сквозь зубы, против всякой воли. Я себя предавала через дыхание и стоны. Самые тихие, но всё равно стоны. Моё тело шло на сотрудничество с противником, и никакой суд мира не признал бы это деяние осознанным.

Это я ещё буду объяснять себе утром.

Он убрал руку. Не довёл — оставил на той точке, где уже почти, и убрал. Я успела возненавидеть его за это отдельно, прицельно, в тот момент, когда поняла, что меня бросили на полпути.

Потом он лёг сверху.

Колено между моими бёдрами раздвинуло их — мягко, без давления, факт. Его плечи закрыли от меня потолок — весь, с завитками, целиком. Широкие, тяжёлые, с рельефом, который я чувствовала, даже не касаясь. Его тело тяжёлое надо мной, горячее по всей длине, и я почувствовала его — у входа, твёрдого, плотного, тяжелее, чем я ждала. Без спешки, без рывка. Просто давление. Потом растяжение — медленное, не до боли, но плотно, и я задержала дыхание, потому что дыхание сейчас казалось предательством очередного уровня.

— Дыши, — сказал он. У уха, тихо.

Я выдохнула.

И в этот выдох он вошёл до конца.

Когда он вошёл, я закрыла глаза.

Это было первое движение, которое я сделала за эту ночь не потому, что он сказал, а потому, что сама. Закрыть глаза. Маленькая победа в проигранной битве.

Он не торопился.

У него было время. У него всегда было время. Он двигался внутри меня так, как будто изучал ноту за нотой, и каждое движение было другим, чуть под другим углом, чуть иначе. И каждый раз это было именно туда, куда нужно. Я чувствовала его всем телом — вес, ритм, дыхание у уха, тепло его груди на моей груди, его руку у моего бедра, которая держала меня в положении, которое ему было удобно. Не грубо. Просто — в нужном.

Пока я считала завитки и думала о гречке — он учился.

Хороший ученик. Отличник, наверное, в школе был. С пятёркой по всем предметам, кроме эмпатии.

— Смотри на меня.

Я не открыла глаза.

— Карина.

— Нет.

Он изменил что-то. Не прерывая ритма, но иначе. Медленнее. Глубже. Так глубоко, что я выдохнула резко, против воли — звук вышел из горла раньше, чем я успела его остановить, и был он совсем не тот, который у меня был в репертуаре до этой ночи.

— Смотри.

Я открыла глаза.

И пожалела сразу.

Потому что смотреть на него в темноте, пока он был внутри меня, было невыносимо. Не физически. Как-то иначе. Как будто кто-то открыл дверь, которую я заперла на два замка, и теперь все могут туда войти.

Он сказал «смотри», и я смотрела. И он это знал. И использовал.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я.

— Знаю, — ответил он.

И не остановился.

Я чувствовала, как внутри всё собирается в одну точку, и эта точка становится слишком горячей, и я ничего не могу с этим сделать. Потому что это не я. Это моё тело. Моё тело, которое я сейчас ненавижу больше, чем его.

Я кончила.