Не люби меня

Глава 10. Первая настоящая ночь

Карина

Я не спала. Лежала поверх одеяла в темноте и слушала, как ветер разговаривает с деревьями в саду. Монолог был долгим и однообразным. Я слушала и думала о том, что у меня нет выбора и с этим нужно как-то уживаться.

Потом услышала шаги в коридоре.

Мерные, уверенные. Человек, который знает, куда идёт, и не видит причин торопиться. Я успела подумать: вот так, наверное, и звучит неизбежность, если у неё есть ноги.

Дверь открылась.

Я не вздрогнула. Закрыла глаза на секунду и открыла снова.

Он вошёл. Закрыл дверь. Остановился у кровати и смотрел на меня сверху вниз. Молча, без спешки. Как смотрит человек, у которого есть вся ночь и чёткое представление о том, как её провести.

— Встань.

Я встала.

Не потому что испугалась. Просто спорить в двенадцать ночи, стоя в чужой спальне в пижаме, это не та битва, которую стоит начинать. Битвы нужно выбирать. У меня их впереди, видимо, ещё штук сорок за эти два месяца.

Он шагнул ближе.

Поднял руку и убрал волосы с моего плеча. Медленно, как убирают что-то, что мешает рассмотреть. Потом пальцы легли на ключицу. Лёгкое давление, обозначение присутствия.

— Сними.

Я смотрела ему в лицо. Тёмные глаза, спокойные, внимательные. Ни капли нетерпения, как всегда. Как будто нетерпение — это для людей с менее интересными занятиями.

Я стащила майку через голову. Бросила на кресло.

И осталась стоять — в одних шортах, голая по пояс, перед человеком в тёмной рубашке и брюках, который не сделал ни одного движения, чтобы снять с себя что-нибудь. Это была карта власти, очень понятная карта. У меня не было ни одного пункта на ней, кроме собственной кожи. У него — весь остальной чертёж.

Он смотрел на меня долго. Методично. Не как смотрят на красивую женщину. Как смотрят на задачу, которую нужно понять, прежде чем решать. Это было страшнее любой грубости. Грубость — это эмоция, это реакция. А это было изучение. Систематическое, без лишних движений.

Я стояла и позволяла себя изучать. Потому что так договорились, говорила я себе. Только поэтому.

— Красивая, — сказал он глухо.

Не комплимент. Просто факт, который он зафиксировал. Нейтрально. К протоколу.

Я не ответила. У меня были варианты ответа, я их перебирала. «Спасибо, я знаю». «Нашёл чем удивить». «Это входит в контракт?». Все варианты показались мне недостаточно холодными. Я выбрала молчание. Первый раз в жизни выбрала молчание сознательно.

Хорошая у меня будет ночь.

Его ладони легли на талию. Тёплые. Медленно двинулись вверх — по рёбрам, по бокам, всей ладонью, без спешки, как меряют что-то. Большие пальцы остановились под грудью. На секунду. На две. Не выше. Проверил, что граница есть, и не пересёк её сразу.

Я сказала себе: сейчас буду думать про завитки лепнины. Двенадцать завитков, я посчитала в прошлый раз. Четвёртый слева чуть крупнее остальных. Пятый и шестой одинаковые. Седьмой неровный сверху.

Про гречку Макса. Он её варит, не сливая воду. Я ему сто раз говорила. Он кивает и делает по-своему. Почему я вспоминаю это сейчас — непонятно.

Про сгоревшую лампочку в подъезде. Надо сказать хозяйке. Если меня выпустят.

Его ладонь поднялась. Накрыла грудь. Полностью, без обхода, как кладут руку на то, что хотят держать. Большой палец прошёлся по соску. Один раз. Я почувствовала, как кожа отозвалась — мгновенно, без согласования, против всякого плана. Сосок твердеет под чужим пальцем — это, оказывается, происходит даже когда ты в принципе против. Особенно когда ты в принципе против. У тела свой Гражданский кодекс, и в нём моя подпись стоит давно, я её не помнила, когда подписывала.

Так, эта тактика не работает. Перехожу на следующую.

Теорема Пифагора. А в квадрате плюс бэ в квадрате равно цэ в квадрате. Я это выучила в шестом классе и помню до сих пор, потому что математичка ставила двойки за каждое дыхание. А в квадрате. Бэ в квадрате. Цэ в...

Большой палец прошёлся ещё раз. Медленно, с той же равнодушной точностью. Цэ в квадрате стало сложно держать в голове.

Я выдохнула. Громко. Сквозь зубы.

— Дыши, — сказал он.

— Дышу, — сказала я.

— Нет.

Он знал. Видел, что я сбиваюсь, и говорил «дыши» так, будто это я должна разрешение получить, чтобы функционировать. Я выдохнула снова, с таким видом, будто делаю ему большое личное одолжение.

Он наклонился. Губы на шее, медленно, чуть ниже уха. Нашёл место, где пульс, и задержался там.

И я почувствовала, как он считает. Просто считает удары. Молча. Как ставит галочки в своей картотеке. Нашёл точку. Измерил температуру. Пометил.

Это было унизительно до боли.

И внутри стало горячо. Быстро. Без моего разрешения, без всякой логики.

Это физиология, сказала я себе. Это рефлекс. Это никак не связано с ним лично. Он мог бы быть любым другим мужчиной, и тело бы точно так же...

Тело проигнорировало все три тезиса.

У меня было такое тело. Бессовестное, предательское, с полным отсутствием лояльности к своей хозяйке. На него уже двадцать два года невозможно положиться.

Его губы двинулись ниже. По ключице, по плечу. С остановками, как читают текст, которому уделяют внимание. Дошли до груди. Не торопясь. Губы там, где минуту назад был большой палец. Тёплые, влажные, без единого лишнего движения. Один раз, второй, третий и я потеряла счёт, потому что глаза сами закрылись, и кожа под его ртом стала отдельным существом, с собственными ответами, которые я в этот момент уже не контролировала. У него был список, и он по нему работал.

— Ложись.

Я легла.

Он отступил от кровати. И в темноте я услышала — мягкий звук рубашки, которую снимают через голову. Глухой стук пряжки. Звук молнии. Шорох ткани. Каждый звук был отдельным, конкретным, и каждый я отметила — против воли, как отмечала всё этой ночью. Сейчас он раздевается. Сейчас раздевается. Сейчас.

Раздевается человек, с которым я сейчас буду…

Звук собственной мысли застал меня врасплох. Я лежала в темноте и слушала чужой ремень и думала в полных предложениях, как будто кто-то снаружи диктовал мне репортаж о моей жизни. И этот репортаж был очень неудобным.

Он стянул с меня шорты. Спокойно, как снимают что-то лишнее. Бельё ушло вместе с ними — одним движением, без пауз, без церемонии. Отступил на шаг. Смотрел на меня в темноте. Долго.

Я смотрела в потолок.