Не люби меня

На себя — за то, что в тридцать шесть лет лежу и думаю о пижаме. О пижаме, блять. В ней даже смотреть не на что, фланель с какими-то дурацкими звёздами, а я лежу и думаю.

На ситуацию — за то, что из простой превратилась в ту, о которой думаешь в половине второго ночи с открытыми глазами.

Я сел. Потом встал. Спустился в кабинет — босиком, по тёмному дому, как вор в собственном доме.

Налил виски. Не выпил — держал стакан и смотрел в чёрное окно, где отражался мужик со стаканом. Знакомый мужик. Только что-то в нём сегодня было не по уставу.

Думал про её четвёртый пункт.

«Если я говорю нет — вы останавливаетесь».

Я тогда согласился сразу и сам не понял почему. По плану — торговаться, показать, чьи условия здесь что-то весят. А я взял ручку и записал. Слово в слово.

Потому что она произнесла это не как просьбу. Как границу. Стоит человек, которому нечем платить, некуда бежать, брата вот-вот на ринг поставят, и рисует границу. Мелом по минному полю.

Дурость? Дурость.

Но я эту границу зачем-то зауважал раньше, чем успел подумать.

И вот это уже не физиология. Это диагноз.

Дом вокруг молчал. Восемь спален, из которых жилых две. Я строил его семь лет назад — сам не знаю зачем, наверное, чтобы было. У людей моего уровня должен быть дом — я и построил. Ходил по нему, как сторож по музею.

Сегодня в музее появился экспонат, и музей впервые за семь лет перестал быть складом квадратных метров.

Я допил виски одним глотком. Поставил стакан.

Хотелось встать и вернуться.

Открыть дверь, лечь рядом, дожать — она бы не сказала «нет», я слышал её пульс, там не было «нет», там было другое, злое, но другое.

Я не встал.

Не потому что благородный. Благородных в моём бизнесе закапывают первыми, я лично знал троих — хорошие были мужики, земля им пухом.

Потому что дожать сейчас — значит получить тело и потерять всё остальное. А мне, как выяснилось этой ночью, зачем-то нужно всё остальное. Её смех с той фотографии. Её «тогда что». Её мел на минном поле.

Вот это открытие мне совсем не понравилось.

Две недели, повторил я себе.

Три максимум.

Врал и знал, что вру.

За стеной, через две двери, спала женщина, которая меня ненавидела.

А я лежал и думал, что впервые за двенадцать лет мне интереснее то, что у этой девчонки в голове, чем то, что у неё под пижамой.

Хотя под пижамой — тоже. Врать не буду.

Я закрыл глаза.

Утро было через пять часов. Утром она спустится к завтраку — со своей прямой спиной, со своим «ненавижу», со своим четвёртым пунктом.

И я поймал себя на том, что жду.