Не люби меня

Глава 8. После

Алексей

Я закрыл дверь и остановился в коридоре.

Тишина. Длинный тёмный коридор, редкие ночники у плинтуса.

Дом спал. Прислуга, охрана — всё работало как должно.

Только я стоял и не двигался.

Секунду.

Может, две.

Стоял под дверью девчонки, как пацан, которого выставили с первого свидания. Только выставили меня не снаружи — изнутри. Сам ушёл. Сам, блять, ушёл.

Потом пошёл к себе.

Душ я включил холодный сразу.

Не раздумывая. Холодная вода работала всегда. Выключала лишнее. Возвращала ясность, которая иногда куда-то девалась.

Чаще всего — после женщин. Не всех. Определённых. Тех, которые делали что-то неожиданное. Не в постели — там редко бывает неожиданное, за столько лет я видел весь репертуар. В другом. В словах. В жестах.

Сейчас лишнее не выключалось.

Стоял под водой со стояком, который не брала даже ледяная вода, и разбирал. Что произошло. Почему душ. Почему я ушёл раньше, чем собирался.

Последний вопрос был самым неудобным.

Ушёл, потому что ещё немного и я взял бы её не так, как планировал. Не методично. Быстро, жадно, как берут, когда сорвало. Без схемы.

И это «без схемы» мне не нравилось.

Схема работала. Всегда.

Я построил её лет в двадцать пять, после одной истории. Лариса. Старше меня на семь лет, красивая, как приговор, умная — умнее, чем выглядела, а выглядела она очень умной. Я тогда поднимался, деньги пошли первые, серьёзные. Я в неё влип по самые уши — цветы, поездки, планы.

Я строил планы.

Она полтора года сливала информацию моему конкуренту. Спала со мной и сливала. Когда я узнал — она даже не стала отпираться. Пожала плечами: бизнес, Лёша, ничего личного.

Ничего личного.

Я тогда потерял половину того, что имел. И приобрёл схему.

Схема простая: тело отдельно, голова отдельно. Хочешь женщину — бери женщину. Головой при этом думай о делах. Как только ловишь себя на том, что думаешь о ней вне постели, — закрывай вопрос и меняй женщину.

Двенадцать лет схема не сбоила ни разу.

Женщины были. Хорошие женщины, красивые, некоторые даже умные. Ни одна не задержалась в голове дольше, чем в постели. Утром я уже думал о работе, и это было правильно, это было по уставу.

Сегодня — сбоила.

Я вышел из её комнаты час назад и всё ещё был там. Головой — там. Руки помнили, уши помнили, как она дышит, нос помнил, чем пахнет её шея — чем-то простым, мыло и тепло, без парфюма на три штуки евро, к которому я привык.

Простое, блять, мыло. Вот что меня добило.

Она лежала и смотрела в потолок.

С прямой спиной. Даже лёжа. Даже в темноте. Даже когда никто не смотрит.

С упрямым подбородком.

С ненавистью в голосе «ненавижу тебя». Не для эффекта. Не чтобы ранить. Сказала. Как факт. Как сообщают прогноз погоды.

Это было неожиданно.

Большинство в её положении либо пытаются понравиться, либо плачут, либо закрываются в молчании. Она не делала ничего из этого. Лежала и ненавидела. Себя — тоже. Я это видел.

Пульс на запястье — сто ударов, не меньше.

Дыхание, которое сбивалось там, где я задерживался дольше. Она не могла этим управлять. Тело честнее, чем она хотела.

И тело у неё, к слову, такое, что ледяной душ можно было даже не принимать — всё равно не помог. Тёплая, тонкая, под пижамой всё живое, всё отзывается, а она лежит и смотрит в потолок, и от этого хочется вдвое сильнее. Назло хочется. До скрипа зубов.

Это всегда интересно, когда между тем, что человек говорит, и тем, что его тело делает, пропасть.

Большинство этой пропасти не замечают.

Она замечала. И злилась на себя за это.

Вот это было неожиданно.

Я выключил воду.

Стоял в тишине ванной. Слушал, как капает с волос. Смотрел на руки.

Руки помнили её. Температуру кожи чуть выше запястья, где пульс. Линию ключицы. То, как она напряглась, когда я коснулся шеи, и не расслабилась обратно.

Тело запоминает раньше, чем голова успевает выставить запреты.

Физиология. Нормально. Ничего не значит.

Повторил себе это трижды, пока вытирался.

Соврал себе трижды, если честно.

Лёг. Закрыл глаза.

Задача была простой.

Карина Зотова. Два месяца по контракту. Интерес есть — физический, психологический. Она нестандартная. Нестандартные удерживают внимание дольше обычных. Это не проблема.

Две недели и вернусь в рабочее состояние.

Три максимум.

Я повернулся на бок.

Перед глазами — её профиль в темноте. Сжатые пальцы. Взгляд в потолок, как будто нашла там точку и держится за неё, как за спасательный круг. «Ненавижу тебя». И не заплакала. Ничего не попросила. Не попыталась использовать то, что тело её предавало.

А могла бы. В её ситуации это инструмент, и инструмент рабочий: чуть подыграть, чуть прогнуться и мужик размякнет, и условия станут мягче. Женщины это умеют с рождения, я на этом собаку съел.

Не использовала.

Это было...

Я не нашёл слово сразу. Искал методично, как ищут инструмент в тёмном гараже.

Интересно. Неожиданно. Но не только это.

Что-то, чему я не хотел находить название.

Потому что некоторые вещи, если их назвать, становятся реальнее. Требуют к себе отношения.

А у меня для таких вещей двенадцать лет как выделен отдельный подвал, и дверь туда заварена.

Телефон на тумбочке мигнул. Виктор, в час ночи:

«Завтра в 9 Таганка, документы готовы. Пацан дома».

Пацан дома. Я поймал себя на том, что от этой строчки стало спокойнее — не за дело, за неё. Если с братом что-то случится, пока она здесь, она мне этого не простит никогда, а мне, оказывается, не всё равно, что она мне простит.

Оказывается. Вторые сутки контракта. Отличный темп, Тихомиров.

Я набрал: «Принял». Подумал. Добавил: «Хорошо».

Убрал телефон экраном вниз.

Я закрыл глаза.

Почти поверил себе.

Почти — потому что лежал уже двадцать минут и не спал. Холодный душ не помог. Темнота не работала. Даже привычный способ — прогнать в голове цифры по Таганке — не работал: между цифрами лезла её шея.

Я открыл глаза. Смотрел в потолок.

За окном шумел ветер.

Лежал в темноте. Злился.

На неё — за то, что дышит не в тех местах.

На душ — за профессиональную несостоятельность.

На Ларису — за то, что двенадцать лет назад не доработала: надо было добить, чтоб точно ничего живого не осталось.