Не люби меня

Шаги остановились у кровати. Тишина. Потом его голос, тихий, в темноте:

— Карина.

Я открыла глаза.

Силуэт над кроватью — широкие плечи, тёмные контуры. Он смотрел на меня сверху вниз с тем же выражением, что в ресторане, что в офисе, что за ужином. Как будто одно и то же выражение — это всё, что у него есть.

Может, так и есть.

Он сел на край кровати. Не торопясь, как человек, у которого есть вся ночь, и он намерен её использовать.

— Я хочу понять, как ты устроена, — сказал он вполголоса.

Я не отводила взгляда.

— Это что — риторический вопрос? — спросила я.

Что-то в его взгляде промелькнуло, едва заметное.

— Нет.

Его рука легла на моё запястье — лёгкое касание, пальцы на коже. Я почувствовала, как он нащупал пульс и задержался там. Считал удары.

Пульс, разумеется, был не тот, который бывает у людей, которым всё равно.

Предатель.

— Интересно, — сказал он тихо. Сам себе, не мне.

— Рада, что вам интересно, — сказала я в потолок.

— Мы перешли на «ты», — сказал он. — Ты не заметила?

Я заметила. Он сказал «как ты устроена» — и это «ты» легло так естественно, что возражать было всё равно что возражать погоде.

— Я не давала согласия.

— Ты подписала бумагу, где есть пункты и поважнее местоимений.

Крыть было нечем. Я промолчала.

Он не ответил на моё молчание.

Его пальцы медленно двинулись вверх по руке, к локтю, к плечу. Изучающе, методично, как будто составлял карту. Я лежала неподвижно, смотрела в потолок и думала о завитках лепнины у карниза — один, два, три, завиток, ещё завиток, маленький, потом большой.

Поцелуй в шею — медленный, без спешки.

Я невольно задержала дыхание.

— Дыши, — сказал он.

Я выдохнула. Возненавидела себя за то, что выполнила.

— Ненавижу тебя, — сказала я спокойным голосом в потолок.

— Знаю, — сказал он.

И продолжил.

Его руки двигались неторопливо — запоминая, отмечая, возвращаясь туда, где реакция была сильнее. Не из желания доставить удовольствие — из желания знать. Это была разница, которую я чувствовала очень отчётливо и которая злила.

Тело отзывалось.

Конечно, отзывалось.

В какой-то момент он остановился.

Просто остановился — убрал руки, отстранился. Я скосила взгляд: он смотрел на меня в темноте, и я не могла прочитать его лицо.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

Я не ответила.

Он встал.

У двери остановился.

— Завтра в восемь завтрак.

Дверь закрылась.

Тихо.

Я лежала в темноте и дышала — размеренно, специально размеренно и думала, что «на сегодня достаточно» — это хуже, чем если бы он взял своё и ушёл. Потому что это означало: он вернётся. Завтра. Послезавтра. И каждый раз будет знать меня чуть лучше.

А я его — по-прежнему нет.

За окном шумел ветер.

Я смотрела в потолок и считала завитки лепнины.

Их было двенадцать.

Я уже знала наизусть.