Не люби меня

Глава 7. Особняк

Карина

Особняк был за городом.

Я смотрела в окно, пока мы ехали. Сначала город, потом шоссе, потом лес по обе стороны дороги, тёмный и равнодушный. Водитель не разговаривал. Я тоже. Чемодан лежал в багажнике, телефон в кармане, и я держала его в руке, просто чтобы держать что-нибудь.

Ехали меньше часа.

Особняк открылся за поворотом — большой, светлый, за высоким забором с воротами. Не кричащий, не показной. Очень дорогой.

Ворота открылись без звука.

Я подумала: вот так и выглядит ловушка, когда её строят с деньгами и вкусом.

Женщина по имени Нина встретила меня у входа — немолодая, в тёмном платье, с абсолютно нейтральным лицом. Таким нейтральным, что я сразу поняла: она здесь давно и видела всякое. И о моём появлении она не думает ничего — ни хорошего, ни плохого.

Просто ещё одна переменная в расписании дома.

Интересно, сколько таких переменных прошло тут до меня. Я оборвала эту мысль на середине не потому, что она была неприятной. Потому что она была бесполезной. Как знание о том, куда он вешает пиджак.

Хватит с меня бесполезных знаний об этом человеке.

Она провела меня по первому этажу — холл, гостиная, столовая, библиотека — и поднялась на второй. Моя комната оказалась в конце коридора. Большая, светлая, с окном в сад. Кровать, шкаф, кресло у окна, дверь в ванную.

Я огляделась.

Красивая комната. Дорогая. Чужая насквозь от штор до запаха.

— Ужин в восемь, — сказала Нина. — Если что-то нужно — скажите.

— Ужин готовит повар, приходит к шести, — добавила она. — Завтрак я подаю сама. Стирка по средам, корзина в ванной.

Расписание. Дом жил по расписанию, и меня в это расписание вписали между стиркой и ужином. Даже удобно: когда ты пункт распорядка, можно не решать, кто ты здесь.

Она вышла бесшумно, как корабль в тихую погоду.

Я поставила чемодан. Подошла к окну.

Сад внизу был тёмный, только дорожки слабо светились редкими фонарями. Тихо. Никаких машин, никаких голосов. Только ветер в деревьях, и где-то далеко, за лесом, угадывались огни города.

Москва. До неё час езды.

До Макса — час езды и триста тысяч рублей долга, которого больше нет.

Я написала ему: «Доехала. Всё нормально. Поужинай».

Он ответил мгновенно голосовым сообщением на три минуты. Я убрала телефон, не слушая.

Потом достала снова. Послушала.

Он рассказывал, что нашёл в холодильнике остатки гречки и разогрел, что в подъезде перегорела лампочка, что сосед снизу снова играл на гитаре до полуночи и что он, наверное, завтра пойдёт узнать насчёт курсов каких-нибудь, неважно каких, чтобы было чем заняться.

Я слушала его голос и смотрела на тёмный сад.

Гречка. Лампочка. Курсы.

Жизнь продолжается даже когда ты стоишь у чужого окна в чужом особняке за городом и не совсем понимаешь, как здесь оказалась.

Вернее — понимаешь. Просто лучше было бы не понимать.

Я начала разбирать чемодан — методично, по порядку. Джинсы, свитера, бельё. Косметичку в ванную. Книгу на тумбочку.

Тёплые носки в верхний ящик. Посмотрела на них секунду дольше, чем нужно. Закрыла ящик.

Потом прилегла на кровать в одежде, на пробу, как ложатся на чужое, и смотрела в белый потолок.

Высокий. Лепнина по краям. Завитки.

Я их считала.

На ужин я спустилась в восемь минута в минуту, потому что опаздывать в первый же вечер казалось неразумным, а приходить раньше — слишком старательным.

Алексей был в столовой — в тёмном джемпере, с телефоном в руке. Убрал телефон, когда я вошла. Кивнул на место напротив.

Я села.

Столовая была большой — длинный стол, свечи, окна в сад. На двух человек это выглядело немного абсурдно, как банкетный зал для вечеринки, на которую пришли только организаторы.

Нина принесла суп.

Мы ели молча.

Алексей ел спокойно, без спешки, изредка смотрел на меня — коротко, как будто проверял, что я всё ещё здесь. Я смотрела в тарелку и думала о том, что суп очень хороший — сливочный, с чем-то пряным и что это странно: сидеть и думать о супе, когда вокруг всё остальное.

Наверное, так работает голова, когда про всё остальное думать слишком страшно. Цепляется за суп. Спасибо, голова. Ты знаешь, что делаешь.

Нина принесла горячее.

Я поймала себя на том, что рассматриваю его руки. Крупные, спокойные, с часами, которые стоили как наша квартира вместе с долгом Макса. Он держал вилку и нож так же, как всё остальное, — без усилия, как будто предметы сами знали, что им делать в его руках.

Я перевела взгляд в тарелку.

Не хватало ещё коллекционировать наблюдения и здесь. У меня их уже был полный склад с «Шафрана», и склад этот ничем хорошим не закончился.

— Как комната? — спросил Алексей.

— Хорошо, — сказала я.

— Если что-то нужно — скажите Нине.

— Хорошо.

Снова тишина.

Мы поели. Я выпила воды, поставила стакан. За окном было темно, в саду качались ветки под ветром.

— Вы всегда ужинаете один? Ну, до меня, — спросила я.

— Да.

— Это грустно, — сказала я. — Могу идти?

Он посмотрел на меня секунду — с тем же спокойным, изучающим выражением.

— Да.

Я встала и вышла.

На лестнице выдохнула.

Отлично, сказала я себе. Поели молча. Никто никого не съел. Первый вечер засчитан как успех.

Я приняла душ, переоделась в пижаму, легла. Выключила свет.

За окном шумел ветер. Дом был тихим — большим и тихим, как бывают тихими места, где много пространства и мало людей.

Я лежала в темноте и читала или пыталась читать и примерно через час поняла, что перечитываю одну и ту же страницу уже в четвёртый раз. Героиня там как раз убегала от кого-то по вересковым пустошам, и я подумала, что ей проще: у неё хотя бы пустоши есть. У меня — второй этаж, конец коридора, и бежать некуда, потому что в Бирюлёво сидит Макс с погашенной распиской.

Закрыла книгу.

Положила на тумбочку.

Смотрела в потолок и слушала тишину.

Придёт или нет — вот о чём я думала. Не хотела думать, запрещала себе, переключалась на гречку Макса и сгоревшую лампочку в подъезде и всё равно думала. Потому что не знать было хуже, чем знать. Потому что ожидание — это отдельный вид пытки, для которого не нужно ничего, кроме тишины и собственного воображения.

А воображение у меня, к сожалению, работало исправно.

Он пришёл около полуночи.

Я услышала шаги в коридоре — тихие, уверенные. Потом дверь открылась.

Я не вздрогнула.

Просто лежала неподвижно, с закрытыми глазами, и ждала.