Не люби меня

Глава 5. Цена выбора

Карина

Банк ответил быстро — за семь минут.

Вежливая женщина с усталым голосом объяснила, что без постоянного дохода, подтверждённого справкой, кредит на триста тысяч мне не одобрят. Я поблагодарила и вышла на улицу.

Семь минут. Даже обидно. Могли бы хоть двадцать подержать — для солидности, чтобы у отказа был вес.

Холодно. Ветер гнал по тротуару мокрые листья методично, как дворник, которому всё равно.

Я достала из кармана телефон и позвонила Наташе.

Мы дружим с девятого класса. Она работала в маркетинге, снимала квартиру с парнем. Я ещё никогда не просила у неё денег и не потому, что гордая, а потому что не было нужды. Или потому, что гордая. Это, в общем-то, одно и то же.

Она сняла трубку после второго гудка, обрадовалась, сразу начала рассказывать про корпоратив и какого-то Ивана из отдела продаж. Я слушала секунд тридцать, потом перебила — аккуратно, но перебила.

Объяснила ситуацию.

Заминка.

— Карин, я бы с радостью, правда. Но у нас ипотека с сентября, мы каждую копейку считаем...

— Я понимаю, — сказала я. — Всё нормально. Извини, что побеспокоила.

Она начала было говорить что-то ещё — сочувственное, длинное, но я уже нажала отбой. Не потому, что обиделась. Просто у меня не было ресурса на длинное сочувственное.

Следующий звонок — Димка, бывший однокурсник, который недавно хвастался, что открыл своё дело. Перезвонил через час, выслушал и сказал, что все деньги в обороте, сама понимаешь, бизнес.

Понимаю.

Оборот у него, судя по фотографиям в сети, был в основном в Дубае, у бассейна, с коктейлем. Но в чужие обороты я не лезу. Спасибо, Дим. Удачи в бизнесе.

Я сидела на скамейке в сквере и листала список контактов. Медленно, останавливаясь на каждом имени и почти сразу понимала: нет. Этот сам на мели. Эта не поймёт, откуда долг. Этому я не смогу объяснить, откуда долг. Этот попросит что-то взамен и от его «взамен» будет хотеться отмыться.

Это было похоже на инвентаризацию всей своей жизни, и результаты оказались неутешительными.

Двадцать два года. Полтора десятка людей, которым я могу позвонить. Ноль людей, которые могут помочь.

Я убрала телефон.

Смотрела, как зажигаются фонари вдоль аллеи — один за другим, неторопливо, как будто им тоже незачем спешить. По дорожке прошла женщина с коляской, быстро, не глядя по сторонам. Где-то вдалеке лаяла собака.

Триста тысяч рублей.

Я считала в уме не в первый раз за день — наверное, уже в десятый. Если займу по чуть-чуть у всех, кого знаю, — наберу тысяч тридцать, и то не факт. Если продам всё, что есть, — телефон, ноутбук, зимние сапоги, о которых мечтала два года и купила наконец в сентябре, — ещё тысяч пятнадцать. Если сдам кровь, стану донором костного мозга и продам почку — это, кажется, незаконно, и всё равно не хватит.

Итого — пятьдесят из трёхсот.

Отличный результат.

Я достала расписку из кармана. Посмотрела на подпись брата — Максим Зотов, синяя ручка, кривовато.

Можно было пойти в полицию. Я прокрутила и этот вариант — юрфак, всё-таки, пусть и заочный. Подпольный клуб, расписка, совершеннолетний дурак поставил подпись сам. Максимум — закроют точку Носова, откроется новая через квартал. А долг никуда не денется, только к нему добавятся люди, которые запомнят, кто ходил в полицию.

Я сложила расписку. Убрала в карман.

Рядом на скамейку села старушка с батоном, начала крошить голубям. Голуби собрались мгновенно — деловитые, наглые, толкались за крошки. Я смотрела на них и думала, что вот у кого жизнь устроена: прилетел, склевал, улетел. Ни расписок, ни Носовых, ни братьев.

— Холодно сегодня, — сказала старушка.

— Холодно, — согласилась я.

Поговорили.

Я встала и пошла к метро.

* * *

Домой я вернулась в восемь вечера.

Макс сидел на кухне перед пустой кружкой, уставившись в телефон. Поднял взгляд, когда я вошла. Хотел что-то спросить — я увидела по тому, как он открыл рот. И по тому, как закрыл, когда увидел моё лицо.

— Не получилось? — спросил он.

— Нет.

Я разделась, повесила куртку. Поставила чайник. Делала всё это медленно, по порядку — куртка, чайник, кружка, потому что нужно было что-то делать руками, иначе голова начинала думать слишком громко.

Мы молчали, пока закипала вода.

Потом я налила чай себе и ему, хотя он не просил, и села напротив.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

— О чём?

Я смотрела в кружку. Горячая, обжигает пальцы, если держать слишком крепко. Я держала.

— Есть один вариант, — сказала я. — Я пока не знаю.

— Какой вариант?

— Макс.

— Карин, это из-за меня, я имею право...

— Макс, — повторила я тише, но так, что он замолчал.

Мы смотрели друг на друга через стол. В нашей маленькой кухне с облупившейся краской на подоконнике и холодильником, который гудел чуть громче, чем положено. Я знала каждую царапину на этом столе — мы купили его за восемьсот рублей два года назад и тащили на себе с пятого этажа, потому что лифт не работал.

Тогда мы смеялись. Стол был тяжёлый, ручки скользили, Макс уронил его мне на ногу на третьем этаже, и мы сели на ступеньки и ржали так, что соседка вышла посмотреть.

Хорошее было время. Бедное и хорошее.

— Доверяешь мне? — спросила я.

Он смотрел на меня мгновение.

— Всегда, — сказал он негромко.

Я кивнула. Взяла кружку, встала, пошла в комнату.

Легла на кровать поверх покрывала, не раздеваясь и смотрела в потолок.

В голове крутился один и тот же разговор. Снова и снова, как заевшая пластинка, только остановить её было нечем.

«Два месяца. Живёте в моём доме. Долг брата списывается полностью».

Я знала, что это значит. Он не объяснял — не счёл нужным. Или счёл, что я сама понимаю. Я понимала. «Живёт в его доме» — это не про отдельную комнату с вежливым соседством. Это не благотворительность.

Это сделка.

«Значит — нет, — сказала я себе. — Это унизительно. Это не имеет ничего общего с тем, как я представляла свою жизнь. Я давала себе обещания — никогда не зависеть от чужой воли, никогда не оказываться вот так, с прижатой к стене спиной».

Я давала себе много обещаний.

Из детского дома они казались очень простыми и очень выполнимыми.

В дверь тихо постучали.