Не люби меня

За девять лет в этом кабинете я ни разу не посмотрел никому вслед. Не из принципа — не возникало импульса. А тут возник. Слабый, мгновенный, я задавил его раньше, чем он стал движением. Но он был.

«Интересно, — сказал я себе. — И только».

Потом было ещё. Через час пришло сообщение от Виктора: «Объект дома». Обычный доклад, два слова. Я прочитал — и поймал себя на том, что выдохнул. Не заметил бы, если б не следил за собой. А я за собой следил — привычка с ринга: тело всегда сдаёт раньше головы, надо только слушать.

Тело сдавало.

Хреновый признак.

Я сел за ноутбук. Открыл отчёт по Таганке. Цифры смотрели на меня спокойно — объективные, без подтекста.

Я смотрел на цифры.

Думал о том, что она попросила отсрочку. Потом рассрочку. Получила отказ — спросила «тогда что» вместо того, чтобы умолять или угрожать. Прямой позвоночник, даже когда стояла напротив стола, за которым сидел человек, купивший долг её брата.

Она ведь поняла, что долг куплен. Я видел, как она споткнулась об это слово — «перешёл». Умная. От умных обычно одни проблемы.

Хотелось этих проблем. Вот что было хреново.

Думал о том, что, когда я изложил схему, она сказала — мне нужно подумать. Не да. Не нет. Не истерика.

Мне нужно подумать.

Блять.

Просто это слово точно описывало то неудобное, что происходило где-то на периферии. Стоит девчонка посреди кабинета, в кедах и куртке за три копейки, загнанная мной же в угол, — и торгуется об условиях капитуляции. А у меня под столом реакция, как у пацана на первой дискотеке.

Смешно.

Мне — не очень.

Можно было проще. Снять любую — красивую, сговорчивую, без папок и схем. Позвонить — приедет через час, уедет утром, все довольны. Я так и жил. Работало безотказно, как всё, что я строю.

Не хотелось любую.

Хотелось эту — с её кедами, прямой спиной и «мне нужно подумать». Конкретно эту, и никакая замена не рассматривалась. Организм выставил требование и торговаться отказывался.

Я закрыл отчёт. Открыл папку. Нашёл ту самую — у служебного входа, с запрокинутой головой. Я открывал её чаще, чем сводки по выручке. Плохой признак. Очень плохой.

Виктор снял это незаметно. Она не знала.

Это была настоящая — не рабочая улыбка, не та, которую я видел в зале. Настоящая.

Мне вдруг стало интересно, над чем она так смеялась. Глупый вопрос — какая разница. Смеялась и смеялась. Но вопрос засел, как заноза: над чем смеётся эта девчонка, когда никто не смотрит, и сколько времени пройдёт, прежде чем она засмеётся так при мне.

При мне. Уже «при мне». Быстро ты, Тихомиров.

Потом закрыл папку.

Открыл отчёт снова.

«Через две недели пройдёт».

Прогноз сбывался, как гороскоп из бесплатной газеты. То есть никак.

За окном Москва работала — чётко, равнодушно, без остановок.

Я работал тоже.

Почти.