К вознесению

Два

В каком-то смысле ЦУП был антиэкипажем, противоположностью «Нерея». Оба наши путешествия зависели от неизменного расстояния: наше — путь до края Солнечной системы, а ЦУПа — в пределах шестидесятикилометрового радиуса от побережья Флориды. Приказ касался основного состава: Урия — директор, Аллен — старший врач, Моусон — офицер связи. Наготове всегда дежурили медики и инженеры, но они сменялись. Вначале основной состав ночевал прямо на объекте — в комнатах, похожих на бункеры, в очередном безликом сером коридоре бывшей академии. По словам Урии, снаружи комплекс ЦУПа совершенно непримечателен — просто скопление двух- и трехэтажных серых корпусов. Все крутилось вокруг Первого командного пункта — большого зала с рядами и рядами терминалов и больших экранов, транслирующих основные данные о миссии. Параллельно располагался Второй пункт — кратко говоря, место для репетиций чрезвычайных ситуаций и разработки решений в прямом эфире. Второй пункт вызывал у нас троих суеверный, иррациональный страх: я, Тайлер и особенно Кей просили не рассказывать о симуляциях — будто если мы о них узнаем, то они сбудутся. ЦУП относился к ситуации ровно наоборот: они считали своим долгом рассмотреть всевозможные катастрофы и придумать, как их исправить. Если можешь дать определение, то можешь и предотвратить — или как минимум среагировать. Неизвестные, не описанные ранее кризисы особенно пугали их, вынуждая каждый день порождать все новые и все более заковыристые сценарии.

В первые дни после старта ЦУП сопровождал нас каждую минуту. С нами постоянно общались, присылали видео и аудио, пользуясь минимальной задержкой и откармливая нас передачами. Нам все объясняли — постоянный голос в ухе. Инструкции, запросы, проверки, ободрения. «С нашей стороны все выглядит хорошо». Каждые шесть часов — созвоны, а в остальное время кто-нибудь через наушники инструктировал нас по задачам. Голоса назначались случайным образом; мне досталась Урия. Не знаю насчет остальных, но Урия говорила непринужденно, не грузила техническими деталями; скорее как тренер, чья главная цель — успокоить, удержать на нужной стороне паники. Урия повторяла, как она близко. Описывала мебель в Первом пункте, голубые рубашки персонала, еду в столовой. Описывала сильные тропические ливни, прошедшие в первые четыре дня; из-за наводнения пришлось эвакуировать одно из вспомогательных помещений и нередко случались перебои в приеме данных. Описывала мотель, где она поселилась, но побывала только раз: базовые удобства, единственный в получасе езды от академии.

Когда я спросила ее мнение о запрете на поездки, Урия ответила, что в этом нет ничего удивительного, стандартная процедура, что есть, то есть. Я не понимала, почему именно шестьдесят километров, почему так строго, и предположила, что суть запрета, как и удивительно многое в ЦУПе, скорее символическая, чем практическая. Ограничить персонал зданиями, посадить на привязь длиной в шестьдесят километров — значит ограничить миссию, сделать так, чтобы «Нерей» было проще удержать, будто этот запрет касался и нас. Лично мне-то было все равно, в шестидесяти километрах от ЦУПа находится Урия или в двухстах, но меня никто не спрашивал.

С первой же трансляции меня завораживала каждая мелочь из рассказов Урии. Земля казалась невыразимо экзотичной. Я хотела знать о Флориде все. Даже перебивала, просила больше деталей — стук капель дождя по крыше, первые изгибы красок в небе, пар от лесной опушки, когда буря утихла, — но я еще не привыкла к задержке, поэтому мы сталкивались и говорили одновременно. Паузы, замешательства, неудачные попытки повторить — мы действовали на ощупь.

Остальные были к этому привычнее — сказывался опыт МКС. Кей узнал мой интерес к комментариям Урии, мою «потребность в банальном». «Это помогает», — просто сказал он. Их — тех, кто на Земле, — специально учат так общаться, потому что это дает ощущение, будто какая-то твоя частичка все еще там. «Но только осторожней, — предупредил он, — долго это не продлится».

И с каждым днем общаться было все трудней. Мы постепенно меняли формат, переходили на длинные сплошные монологи, с четкой дикцией и простым синтаксисом, старались предвосхитить возможные вопросы. Я скучала по непринужденности первых дней, когда еще чувствовала близость Урии, представляла, как она едет через флоридские грозы, как луна освещает ее шею, а деревья стряхивают с листьев капли дождя.

— Расскажите, что чувствуете. Опишите, на что это похоже.

— Это надо видеть. В кабине выключен свет, но я вижу красное свечение, серьезно.

— Не жалейте деталей, здесь мелочей не бывает, мы хотим знать все, что вы чувствуете, все, что вы видите, — толкуйте как хотите.

— Словами не описать. Видны обе планеты сразу. Я не знаю, что сказать. Потом попробую что-нибудь сочинить. Этого хватит? Для меня еще слишком рано об этом говорить.

— Все, что вы скажете, имеет невероятную ценность. Чем больше информации вы пришлете, тем полнее будет наша картина.

— Кей, ты высылаешь картинку? Хорошо, Кей вроде уже шлет вам кадры с камер телескопа и иллюминатора. Ты шлешь? Кей?

— Шлет-шлет, Ли, да.

— Слушай, ты же знаешь, что на аудио, которое мы отправляем, они слышат свои собственные вопросы? Их нельзя как-нибудь фильтровать?

— Нет ли симптомов, неожиданных мыслей? Пожалуйста, не упускайте ничего. Все это происходит впервые, «Нерей» — девственная территория, и Земля ждет. Повторяю, расскажите, на что это похоже, пожалуйста.

— Можно их просто выключить?

— Да, так будет чище.

— И они спрашивают одно и то же, снова и снова.

— Я переведу в текст. Запишем им потом побольше.

— Ага. Заткни их пока. Мы еще пишем? Вырежи последнюю часть, сначала вышлем отчеты, потом изображения Кея. Кей, картинки есть?

— Я ведь уже сказал, что да, Тайлер.

— Ну хорошо. Ладно. Выключаю. Мы опять одни. Хорошо.

В иллюминаторе планеты казались неподвижными, хотя на самом деле Земля все время уменьшалась, а Марс рос, заливая красным светом темную центральную палубу. Согласно дисплею, наша следующая трапеза совпадала с первым пролетом мимо него.

Я подняла руку к иллюминатору, провела по нему двумя пальцами, словно по самим планетам. Тайлер и Кей делали так же — примитивный порыв, неспособность оценить масштаб. Аллену это понравилось бы, да и психологам тоже — потребность прикоснуться к стеклопластику при виде небесных тел.