Страница 92 из 136
Я пыталась посмотреть на ситуацию с точки зрения Тайлера. Мы с Кеем не завидовали его положению. Как капитан, он нес ответственность за все, что происходило на корабле. Его решения не обсуждались. Но, к его чести, Тайлер не насаждал свой авторитет, мы всегда договаривались. Правда, порой казалось, что он будто выпячивал перед нами суть и трудность своей должности, показывал, с чем вынужден иметь дело. Неслучайно же капитан спал хуже всех. За одним из долгих обедов он признался, что находится в невозможном положении: отвечает за нас, хотя при этом ничего не контролирует. Он все еще к этому привыкал. Вероятно, ситуация с настройками фильтра кажется пустяковой, зато его успокаивает даже малейший звук работающего корабля — как бы снижая градус его ответственности.
— Если я его слышу, то знаю, что он работает. Если я его слышу, то хотя бы уверен, что там что-то есть.
Тишина пугала. Это я могла понять. В тишине отсутствовали признаки того, что корабль способен присмотреть за собой сам. Тишина окружала нас — тотальная бессмысленность открытого космоса. Устрашающий, бесконечный, бесцельный мир. Это антиместо невозможно одомашнить, приручить. Чтобы наш командир и правда отрекся от своей власти — на корабле, устройства которого он не понимал, — ему требовалось верить во что-то еще. Пусть то, что нас несет, доставляет к концу путешествия, хотя бы шумит. Мы его слышим — значит, оно существует; и можно дальше верить, что одно мгновение переходит в другое, что время никуда не делось, что жизнь продолжается. Я понимала это и сочувствовала. Но меня все равно поражало, как легко психология берет верх над всем остальным. Нам ведь ничто не грозило — уровень кислорода оставался нормальным, а мы втроем пришли к компромиссу.
Как и ожидалось, Кей акклиматизировался легче всех. Это явно бесило Тайлера — непринужденность, это ощущение легкого полета, — и я гадала, не притворяется ли Кей именно ради такой реакции. Он меньше всех общался с ЦУПом по вечерам — до первого ускорения мы отошли от Земли недалеко и могли называть эти сеансы «созвонами», а не передачами. Качество звука было хорошим, не падало. Мы не обсуждали ускорение напрямую, но к одиннадцатому дню, уверена, на уме у всех было только оно. Бессонница Тайлера усугубилась. Заметно скакали уровень сахара в крови и кожно-электрический рефлекс. Даже Кей порой выглядел меланхолично.
То ли из-за затянувшегося шока, то ли из-за наивности, но я справлялась довольно неплохо. Тайлер заметил — причем дважды, — что мне здесь даже проще; и, хотя он при этом улыбался, в этом была доля истины. Полная автоматизация давалась им обоим тяжелее, чем мне. Самое трудное в жизни — избавиться от привычек. Мои напарники то и дело обсуждали МКС и то, как все устроено на станции. Вспоминали, как с нее можно выйти в космос. Какое там разнообразное питание — не только водоросли, но и латук, брюссельская капуста, лук. Постоянно новые лица, сам факт, что люди прилетают и улетают, есть ротация. Настоящие иллюминаторы. И тот факт, что МКС не запечатана герметично. Меня даже удивило, насколько это тяготит их обоих, особенно Тайлера.
Они будто только сейчас начали понимать, что наша главная задача — просто остаться в живых. Просто чтобы к целевым координатам прибыла разумная плоть — вот почему мы здесь, не на каком-то изящном и упрощенном беспилотном корабле. С тем же успехом мы могли бы лежать все девятнадцать месяцев с трубками для питания и испражнения. (И еще в начале моей работы в «Чайна-Лейк» такие разговоры велись, но, очевидно, ни к чему не пришли.)
Я пыталась не забывать, что у них есть дети и жены. И пусть казалось, что критерии отбора ЦУПа непостижимы, оставалось верить, что наверху все-таки знают, что делают. Может, Аллен странноват, и я не назвала бы его приятным собеседником, но в легкомысленности его никак не обвинишь. То же касается Урии. Правда, из глубин сознания раздавался тихий голосок, который сомневался в моем отношении к ситуации и спрашивал, настоящая ли она — эта моя новообретенная уверенность.
Отсчет на центральной панели и ноутбуках показывал, сколько оставалось до первого ускорения. Его нельзя было отключить, он напоминал о себе, навязывался, куда бы ты ни шел. В течение двух часов и сорока восьми минут корабль перейдет на скорость, намного выше, чем испытывало что угодно живое. За этот период будет увеличиваться коэффициент усиления, так что уже на его половине мы будем лететь в триста раз быстрее. Мы не могли даже представить, что испытаем. Предполагался пик перегрузок в 11
g
, но наверняка никто не знал. Подготовка тут теряла смысл, но мы все равно ее держались. Шлемы зафиксированы. Все слои скафандра на месте. Лодыжки, колени и плечи пристегнуты к гелевому матрасу. Подбородок прижат к груди, насколько позволяет костюм. Прежде чем разойтись по своим каютам, мы неловко обнялись. «Если это конец, — думала я, — то я едва приблизилась к нему, я все еще далеко. Если мы выживем, то никто не знает, в каком будем состоянии. Останемся ли собой, узнаем ли сами себя? Поймет ли нас ЦУП после нашего первого контакта с энергией? А если не собой, то кем или чем мы станем?»