К вознесению

Снаружи корабль гладкий и серовато-белый. Над центральным салоном и нашими каютами распускаются три антенны. Они ловят земные слова и посылают обратно наши. Они же рисуют нам окрестности вокруг, снабжают данными центральную систему, подправляют маршрут в зависимости от препятствий. Наша скорость после ускорения станет такой, что нас сможет уничтожить малейшая пылинка. (Систему обучали на пятидесяти тысячах симуляций полетов, и врезалась она лишь раз.) Двигатель закреплен снаружи и, как и навигация, работает совершенно автономно. Помимо прочего, антенны ищут все странное: необычный уровень температуры или излучения; обломки с переменной скоростью; объекты любого размера, соответствующие параметрам овала Кассини. Стоит им засечь аномалию — автоматически сработает тревога. И все-таки каждый раз, когда я выхожу на центральную палубу из своей миниатюрной каюты, из санузла или (чаще) из сада, мой первый позыв — подойти к стенной панели и включить дисплей антенн, ожидая и не ожидая увидеть там послание от внешнего источника.

Я не сразу различаю напарников между собой. Оба — в бордовых базовых комбинезонах, парят под углом в сорок пять градусов и копаются в хранилищах, встроенных в стену по правому борту. Кариус не брился одиннадцать дней, со старта, и его подбородок покрывает рыжая щетина, но сейчас оба отвернулись от меня, а их волосы — короткие, слипшиеся, темные от пота — выглядят одинаково. Выходит, они тоже проголодались: их первая мысль — о еде.

— Мне никто не поможет? — говорит Тайлер, развернувшись и медленно взмахнув рукой. — С мебелью?

Я снимаю защитную оболочку скафандра, белую с бордовыми полосами на плечах. Прислоняюсь к стене по левому борту, предварительно убедившись, что панели заблокированы и я ничего случайно не нажму. Пропускаю руки в ремни и медленно отпираюсь, отстегиваюсь, высвобождаюсь из своего внешнего слоя. Потом снимаю еще два и остаюсь, как и они, в одном комбинезоне. Очень жарко. Кей видит выражение моего лица и показывает на воздушный фильтр. Я киваю, отделяюсь от ремней, убираю костюм и присоединяюсь к Тайлеру у правого борта.

В пол вмонтированы плоско сложенные круглый стол и три алюминиевых стула. Мы договорились есть вместе все, что будет серьезнее протеинового батончика. И твердо настроены не принимать пищу в одиночестве — за исключением ситуаций, связанных с болезнями или важной работой. Рутина и солидарность. Но есть и практические причины: всей командой держаться назначенного режима питания; следить, чтобы случайные крошки не попадали в оборудование или в наши глаза.

Мы с Тайлером с щелчком закрепляем стол. Кей делает освещение поярче и настраивает стену напротив, создавая зеркальный эффект: благодаря ему возникает ощущение пространства, в котором появляется второй стол с тремя незваными гостями. Тайлер носит на шее крестик, а на второй нитке, ближе к коже, — простое серебряное кольцо. И то и другое поблескивает от пота. На третий день наши пальцы начали распухать, так что было вопросом времени, когда кольцо уже нельзя было бы снять.

— Ну, как себя чувствуете? Как вы? — спрашивает Кей. — Я нормально.

Мы садимся, и наши колени слегка стукаются о нижнюю сторону стола.

— Ужасно проголодалась, — отвечаю я. — Заметно, необычно проголодалась. Сильнее обычного. Вы тоже?

Оба кивают.

— В остальном порядок. Не тошнит. Мутит, голова как будто не на месте. Кости еще потряхивает — ну или так кажется.

Кей приносит пайки — по два блюда на каждого. Хлопья клетчатки и сухофруктов, апельсиновый сок, кофе, разогретый хлеб и восстановленные водой яйца. Мы расправляемся с ними за минуты.

Все крошки собираем в упаковки из фольги, сплющиваем, убираем в целлофановый зип-пакет и возвращаем в стенную панель. Обеззараживаем стол и пол, потом складываем мебель. И снова парим; я смотрю на пустое пространство, и наша трапеза уже кажется мне ложным воспоминанием.

Тайлер прочищает горло. Они вдвоем рядом, бок о бок, я — лицом к ним, чуть поодаль. Это стало нашей нормой — подвешенный треугольник.

— Я не хотел готовить какую-то речь, — начинает он. — Боялся сглазить. И все-таки мы здесь. Энергия действует уже два часа и сорок восемь минут. Катастрофы не случилось. Думаю, можно сказать, что первое ускорение прошло успешно.

Мы все поднимаем руки и склоняемся к центру. Посмеиваемся из-за неловкости, но знаем, что нам необходим ритуал, и это — важный первый шаг к нему. Впереди еще немало испытаний, намного более тяжелых: нам предстоит миновать пояс Койпера; выйти из гелиосферы; в конце приблизиться к облаку Оорта; но это — один из главных этапов во всем полете, и мы преодолели его спустя всего одиннадцать дней после старта.

Тайлер разворачивается и плывет к стене. Пару раз проводит пальцем — и свет гаснет, лишь контрольная панель сияет флуоресцентно-голубым. Вскоре угасает и она. Остается единственная картинка: слабая, далекая синева, отражающая свет Солнца. Бледная сфера. И хотя мы этого не замечаем, она все больше и больше удаляется.

Плывешь из своей каюты на пустую центральную палубу, замечаешь слабое серебристое мерцание во тьме, автоматически приближаешься к иллюминатору и вглядываешься в звездный блеск — точки света в тысячах световых лет от тебя. Осознаешь, что висишь во тьме среди них, несешься в маленьком судне, окруженном, по сути, бесконечностью. Но задумываться об этом опасно, надо функционировать, поэтому задвигаешь мысль подальше, не обращаешь внимания на иллюминатор и собственное изумление, берешь воду из фильтра и снова пристегиваешься в каюте, перебираешь в голове мелкие заботы, пытаешься уснуть в этом месте — и, прежде чем провалиться в сон, вдруг понимаешь: так было всегда, этот опыт ничем не отличается от каждой ночи на Земле.

В передатчике накапливаются сообщения. Слишком рано. Мы в девятнадцати световых минутах от Земли, от первого ускорения прошло только тридцать две минуты. Так что они не знают, как у нас дела, вернее, не знали, когда писали сообщения, которые мы сейчас пролистываем. Теперь-то знают: мы живы. Услышали нас. Но их признание еще догоняет нас.

Мы перебираем заранее записанные сообщения: доктор Аллен напоминает, что мы должны передавать как точные данные, так и субъективные ощущения. Моусон несколько неловко поздравляет с тем, что на тот момент было неизвестно.