К вознесению

Девять

Поговорив с женой и сыновьями, Тайлер подуспокоился. С уединением здесь было плохо, поэтому мы договорились занимать комнату для личных звонков по очереди. В остальное время закрывались от шума шлемами. Прошло уже шесть дней, а я так и не созвонилась с Хеленой. Отчасти я просто не знала, что сказать. Но важнее было ощущение нереальности: я понимала, что это неправильно и даже противоположно полной готовности к миссии, однако оно мне помогало. Разговор с сестрой нарушил бы то равновесие, что поддерживало меня на плаву. И вот я с этим тянула, несмотря на беспокойство психологов.

Тренеры не давали нам засидеться (Тайлер и Кей знали эту политику по своему времени на МКС), и все-таки за едой, или на рассвете, или поздно вечером, перед тем как уснуть без задних ног, я впадала в тревогу и апатию. Иногда лежала всю ночь без сна и слушала птиц за стенами, шум дождя, шаги охранников, которые рыскали по лужайкам и стерилизовали бассейны со скоплениями личинок — напоминание о мерах, принимаемых ЦУПом для поддержания видимости нашей безопасности, иллюзии, что нас можно полностью отрезать от окружения, будто мы первозданный вид, не имеющий аналогов. Кариус сказал, что вокруг нас попугаеобразных больше, чем во всем мире. Птицы подражали крику обезьян-ревунов, который Тайлер перепутал с ревом хищных кошек. Застывшие ухмылки и стеклянные глаза попугаев, повторявших слова без понимания, казалось, разоблачали что-то ужасное в нашем начинании, обреченность, которую мы отчаянно пытались скрыть. Космопорты и ракеты нереальны, а мы находимся внутри затянувшегося сна, морока, навеянного какими-нибудь галлюциногенными растениями.

Мы сидели взаперти и понятия не имели, чего ожидать дальше. Все еще оставалась возможность, что на нас нападут. Голос Тайлера во время созвонов смягчался — он явно меньше тревожился и верил, что наше испытание подходит к концу. Разгадать Кея — скептически настроенного, осторожного, бдительного — было труднее. С близкими он говорил по-сербски, и во время отрывистого, быстрого потока слов все его тело менялось и расслаблялось. Каждые утро и вечер мы стояли и смотрели на небо через стеклянную стену. Оно и правда бывало прекрасным. Оранжевый свет преломлялся в морской дымке. Темный смог, наплывавший со стороны леса, иногда прятал силуэты первой стартовой площадки. Порой ночами не было видно ни одной звезды. Из-за лесных пожаров и незаконной вырубки каучуковые деревья вывозились на кораблях; их, кроме прочего, применяли для создания базового слоя наших скафандров. Глядя на красное свечение внутри вечерней мглы, я вспоминала о матери. Смог — в теории способный задержать запуск, если тот еще планировался, — напоминал о нефтеперерабатывающих заводах Роттердама. Только сейчас мне пришло в голову, что это смог, возможно, спровоцировал болезнь Фенны и головные боли, которые давно ей предшествовали.

Во второй половине дня мы наблюдали, как свет и тени ползут по лужайкам, поблескивают на алюминиевых каркасах стартовых площадок. Снаружи доносились звуки радио с голландским рефреном — суринамская станция, вещающая о невыносимой жаре вблизи мест возгорания. В ожидании новостей я пыталась медитировать. Пробовала сосредоточиться на свете, на времени, которое золотой нитью скользило по белой штукатурке стен, на вращении Земли, выраженном в журнальном столике, ноутбуке, потрясенном взгляде напарников.

Ежедневно приходили поправки к нашим контрактам,

HD

-камера и ультрачувствительные микрофоны регистрировали безоговорочное согласие каждого из нас. В новые условия вошел пункт о карантине по завершении миссии, срок которого не оговаривался. В теории карантин мог длиться годами. Объяснений не давалось. Предположительно, миссию подстраховывали разными мерами предосторожности на случай чего-то неизвестного. С этим была связана и высадка в море, к которой мы так много готовились, — план спустить капсулу в области с нулевым населением. Но если экипаж действительно завезет что-то с собой, то все меры будут, мягко говоря, недостаточными.

Сопутствующее соглашение: в случае смерти ближайший родственник (в моем случае — Хелена) не станет претендовать на тело. ИКИК сохранял на нас все права. Как ни парадоксально, это Хелена же, как мое доверенное лицо, перенимала на время полета юридическую ответственность за меня. От меня требовали подтвердить состояние ее здоровья; таково одно из условий полета в космос: на Земле должно быть доверенное лицо космонавта. Официально, если я полечу, то живой буду оставаться только через посредничество сестры, потому что никакое право в мире не признает места, куда отправится «Просцениум-1». Конечно, она об этом и не узнала бы — до этого дело не дошло бы, — но я смущалась даже из-за такой фикции, технического экзерсиса. Пока я обсуждала все это с юристами, на Хелене уже лежала ответственность за нашу мать. Она воистину стала старшей сестрой — с отвагой и выдержкой, которыми я не обладала. Она не сдавалась. Она решала вопросы, она брала ответственность. И я никогда не чувствовала себя более юной или неполноценной, чем в моменты, когда она проявляла эту отвагу.

— Хелена, подожди, дай мне сказать кое-что! — Она хранила редкое молчание — может, вдруг уловила что-то в интонации, с которой я произнесла ее имя, или в том, как я его без конца повторяла. — Хелена, кажется, может случиться так, что я надолго уеду. Это по работе, и я не знаю, когда уеду и уеду ли вообще, но…

Пауза, раздутая широта, отсрочка, в течение которой она ждала, что я продолжу, а я — что она перебьет, но вместо всего этого между нами были лишь молчание, расстояние, воздух.

— Ничего страшного, но пока мне нельзя об этом рассказывать. Прости.

— Если не можешь рассказывать, то зачем звонишь?

— Подожди, ты злишься? Потому что я не хочу закончить на этом. Мы давно не разговаривали. Так будет нехорошо. Пожалуйста.

— Что закончить, Ли? Ты в порядке? — Я не помнила, задавала ли она когда-нибудь мне этот вопрос. И радовалась, что мы созвонились без видео.

— Да, конечно, просто ситуация странная, вот и все. Даже не знаю, стоит ли прощаться. Так много всего хочется сказать…

— Из поездки ты не сможешь нам звонить?

— Не смогу.

— Почему? Куда ты собираешься? У тебя какие-то неприятности?