К вознесению

Восемь

24.07.29.

ПСИХОТЕРАПЕВТ 8170XB

— Что, по-вашему, станет самым трудным в путешествии, которое займет девятнадцать месяцев?

— Отсутствие секса. [Ни проблеска эмоций.] Я единственная женщина в экипаже.

— Это ваш главный страх?

— Мы не знаем, что нас ждет. В этом вся суть миссии.

— Вы боитесь неизвестного?

— Я этого не говорила. Было бы лучше, если бы боялась? Не понимаю, почему вы так сосредоточились на страхе. Если бы я правда боялась, вы думаете, я попала бы сюда?

— Расскажите, что худшее вы испытывали в вашей жизни.

— Разве можно задавать такие вопросы? Вот так, в лоб?

— Пожалуйста, ответьте на вопрос.

[Обе руки лежат горизонтально на подлокотниках. То и дело приподнимаются сами по себе.] В детстве меня били.

— Кто?

— Отец.

— Сколько лет вам было?

— Началось с девяти.

— Что вы чувствуете в связи с этим?

— Вы серьезно? Поумнее ничего не придумали? Я чувствовала себя хуже всего в жизни. Вот что я чувствовала.

— Можете рассказать больше?

— Не думаю, что есть необходимость. Мне это кажется не лучшим способом потратить наше время. Со мной не случилось ничего необычного — физическое и психологическое насилие. Может, мне еще повезло. Может, большинству приходится хуже. Так ли? Не знаю.

— Вы меня спрашиваете?

— Нет. Я не знаю. Это длилось дольше, чем должно. Избиений было немало.

— И никто не вмешивался?

— Думаю, это понятно из того, что я сказала.

— Что вы чувствуете? Из-за того, что никто не вмешивался?

— Вы имеете в виду мою мать? То, что случилось, казалось неизбежным. Мы ничего не могли изменить. И он не мог не делать того, что делал.

— Вы вините себя. Вы считаете, что сами его провоцировали.

— Я этого не говорила.

— Как, по-вашему, на вас повлиял этот опыт?

— В течение многих лет у меня были натянутые отношения с отцом.

— Вы его простили?

— Не думаю, что дело в прощении. Это случилось — и все. Но он все еще мой отец. И у него тоже была непростая жизнь.

— Вы это когда-нибудь обсуждали?

— С ним?

— С кем угодно.

— Когда он стал старше, мы ладили лучше. Но виделись редко. Я воспринимала его как другого человека. Кому нужна лишняя драма?

— Вам когда-нибудь назначали препараты от тревожности или депрессии?

— [Качая головой.] Вы и так все это знаете. У вас есть моя медкарта.

— Я спрашиваю вас.

— Пару раз. Ничего продолжительного.

— У кого-нибудь в вашей семье были тяжелые психические заболевания?

— Что значит «тяжелые»? Насколько мне известно, нет. Но, опять же, вы и сами все это знаете. Не понимаю, зачем спрашивать меня.

— Ли, эти сеансы проводятся для вашей пользы. Это возможность поговорить обо всем, что вас беспокоит.

— Тогда зачем задавать одни и те же вопросы о том, что происходило больше двадцати лет назад?

— Потому что меня интересует все, что может повлиять на вашу жизнь на корабле.

— Какое отношение мой отец имеет к «Просцениуму-1»?

— Вы мне и скажите.

— [Откинувшись на спинку кресла, снова взяв руки под контроль, твердо их уложив.] Я не думаю, что это важно. Я не верю, будто буквально все, что случилось, имеет значение для общей картины мира.

— Что вы имеете в виду? Под этими словами?

— «Картина мира»? Я имею в виду, что моя жизнь намного больше, чем те несколько мгновений из детства.

— Вы правда в это верите? Или вам так хотелось бы?

— [Ожидание. Пять, десять, пятнадцать секунд.] Я не хочу на этом фиксироваться.

— Но боитесь, что все-таки станете? На корабле? Фиксироваться?

— Хотите сказать, я сюда попала, чтобы сбежать от себя же? Максимальный побег?

— А возможно ли, что воспоминания значат больше, чем вы говорите, для вашей «общей картины мира»? Что в космосе они не уменьшатся, а, напротив, займут еще больше места?

— Потому что в космосе нет ничего живого, и там это наиболее очевидно? Для того, кто находится внутри всего этого? Вы думаете, я не справлюсь?

— [Пауза.] Почему вы заинтересованы в участии в этой миссии?

— Потому что Урия сказала, что я подхожу.

— Можете ответить развернуто?

— Предполагаю, вы сами знаете, насколько миссия «Просцениум-1» необычна и исключительна. От такого не отказываются — если у вас есть хоть капля амбиций, любопытства.

— А вы человек любопытный.

— Я ученый. Мне нравится открывать новое, испытывать его, извлекать уроки.

— Вам поэтому так интересна миссия?

— Слушайте, что это вообще такое, я на собеседовании? Я разработала культуру. Я понимаю ее лучше, чем кто-либо другой. Знаю, как выращивать, как получить от нее максимум. Я уже обсуждала это с вашими коллегами — питание и психическое здоровье.

— Вы хотите стать членом экипажа ради общего блага?

— Это не главное. Но если вы спрашиваете, считаю ли я, что могу помочь людям, то ответ «да».

— Насколько я понимаю, в ходе различных симуляций вы ознакомились с габаритами корабля?

[Кивок.]

— Как, по-вашему, вы адаптируетесь к этой среде?

— Не хуже других.

— Теперь, кажется, очевидно, почему нам необходимо обсудить существующую травму.

— …Потому что на корабле деться некуда. Да, я это понимаю. И меньше всего хочу превращать своих напарников в психотерапевтов.

— Между членами экипажа и психотерапевтами миссии будет установлена ограниченная и безопасная связь.

— Могу представить, как это будет продуктивно при четырехдневной задержке.

— Вас это беспокоит?

— Не очень.

— Как я понимаю, у вас есть некие проблемы с матерью?

— Кто вам сказал?

— Как я понимаю, она нездорова?

— Это Урия сказала? Потому что я ей это доверила по секрету. Она не должна была передавать.

— Для вас так важно, откуда мы узнали?

— Конечно важно. Если я не могу доверять руководителю миссии, то, на мой взгляд, это плохо. Вы так не думаете?

— Вы же понимаете, что вашу электронную почту регулярно читают? Вы сами дали на это согласие.

— Так вот в чем дело. Вот чем вы занимаетесь целыми днями.

— Кажется, вы расстроены.

— Все нормально. Правда. Мы уже закончили? Полагаю, что да.