К вознесению

Семь

По прибытии во Французскую Гвиану нас сразу забирают с летной полосы, чтобы доставить к месту проживания, поэтому космопорт Куру мы успеваем увидеть только мельком: огромное пространство у моря, десятки километров асфальта и сотни серых зданий без окон, разбросанных на ярко-зеленых лужайках. Кей говорит, что это похоже на бизнес-парк. Когда мы выходим из джипа, я смотрю в сторону берега и вижу силуэты дистилляционных колонн, трубопровода и градирен — словно огромные нефтеперерабатывающие заводы, расположенные вдоль портов Роттердама. За ними — широкая взлетная зона, с несоразмерными кранами и гнездами строительных лесов. Мы проходим очередной ряд офисов, и, даже несмотря на маску и щиток, я отчетливо ощущаю за запахами сгоревшего кофе и дерьма ароматы леса; дразняще близки крики десятков разных птиц.

Моусон общается с местной охраной, пока мы ждем перед жилым корпусом.

— Придется оставить вас здесь, — говорит он. — Ваше здание закроют. Никто не заходит и не выходит. Знаю, это не то, чего вы хотели бы, но это важно. Внутри есть все, что может понадобиться. Охрана будет каждый день приносить еду. Через час мы проинструктируем вас по видеосвязи, обещаю.

Моусон звонит только вечером. Мы следим за своими нервными тиками, убиваем время, знакомясь с жильем и перебирая припасы. Единственная комната с алюминиевыми койками, ванная с душем, чистая белая кухня, переходящая в гостиную со стеклянной фасадной стеной. Постройка старая, но с современной теплоизоляцией и воздухоочистителем. Окна и стеклянная стена — тройной слой укрепленного волокнита. Внутри застряла крошечная стрекозка — видимо, во время строительства в раму попала личинка.

В каком-то смысле эти ограничения воодушевляют: не может же руководство оставить нас в таких условиях надолго. Две недели, максимум — три. Кей и Тайлер не готовы высказывать более точные предположения; они раздосадованы, погружены в свои мысли, но я знаю, что враждебный язык их тел направлен не на меня. Телефоны нам так и не вернули. Когда мы вошли, на столе в комнате лежали планшеты с

VR

-симуляциями, рекомендациями от диетологов и тренеров, приложениями для просмотра видео и переписки. Никто не удивляется тому, что звонить нельзя. Тайлер швыряет пластмассовый стакан через комнату — впервые вижу, как он теряет самоконтроль. Кей наблюдает с удивлением, даже разочарованием. Я помалкиваю, рассчитывая на то, что звонок Моусона поднимет наш дух.

В следующие два часа Моусон излагает официальную версию событий. На Сичан напали. Об этом мы уже догадались. Мало того, что площадка «скомпрометирована», так и первый экипаж теперь «не может участвовать в проекте». Он не признается, насколько все плохо, и даже не подтверждает, живы ли люди. Этого никто не ожидал. Институт верил, что Пекин сможет пресечь любые атаки. Экогруппы, протестовавшие с самого основания института, теперь обладают военным потенциалом — и это меняет все. Руководство перешло на запасной план, миссия будет стартовать с Байконура; весь необходимый персонал уже в пути.

— Теперь о вас, — говорит Моусон, глядя в объектив камеры. — Вы нам нужны целыми и невредимыми, пока второй экипаж не выйдет на орбиту. Мы не ожидаем затруднений в Казахстане — сами можете представить нынешний уровень безопасности, — но вы должны быть готовы к вылету в любой момент. Знаю, это шок. Знаю, вы не об этом мечтали. Все, что могу посоветовать, — не заглядывайте в будущее, сосредоточьтесь на непосредственных задачах, и тогда глазом не успеете моргнуть, как все это кончится и мы вернем вас обратно в Калифорнию.

Вечером, за особым ужином, который нам оставили в шлюзе между двумя входными дверями, мы обсудили ситуацию. Очень многое не сходилось. Не верилось, что второй экипаж остается в Байконуре, учитывая произошедшее. Моусон об этом ничего не сказал, но мы подозревали, что не обошлось без условий России. Несмотря на международный фасад института, престиж страны-хозяина, очевидно, возрастал. Возможно, Москва отказалась отпустить экипаж на запасную площадку. А может, там искренне считали, что в Казахстане безопаснее. Так или иначе, мы служили доказательством того, что у американской стороны было другое мнение. Моусон сообщил, что на мысе Канаверал — официально все еще значившемся третьей стартовой площадкой — продолжится ложная активность.

— Никто не знает, что вы здесь, — добавил он. — Вы в безопасности.

Между строк сквозило, что о Байконуре того же не скажешь.

Я поддалась какому-то электрическому, адреналиновому шоку. Горела каждая клетка до единой. Остальные с подобными ситуациями тоже прежде не сталкивались.

— Каждый раз перед полетом есть ритуал, — произнес Тайлер как-то сдавленно. — Чрезвычайно важно успеть попрощаться. Это процесс, через него надо пройти, он требует времени. Нельзя просто выдернуть нас из дома и сказать: «Готовьтесь». Так не работает. Мы опомниться не успели. Как я могу лететь, если ничего не сообщил семье?

Моусон заверил, что возможность позвонить домой у нас появится, когда разработают новые протоколы безопасности. Мол, тогда звоните хоть каждый день.

— Но это ничего не изменит, — сетовал Кей, рассерженный, испуганный. — Что им сказать-то? Мы все еще ничего не знаем — никто не знает.

Без дела мы не сидели. Ранние созвоны с тренерами. Физические тренировки,

VR

-обучение, ежедневные встречи с юристами и психологами для анализа текущей ситуации. Я общалась с Риджкрестом, помогала организовать безопасное хранение и отправку культур в оба космопорта, хотя последние испытания еще не завершились. Моусон на это лишь пожал плечами: «Ну, ты же сама веришь в свою работу, в сад?»