К вознесению

Пять

Мы выходили на последнюю стадию подготовки. Нас уже десятки раз обмерили, провели частичные примерки. Каламбуры о том, что мы подходим к своей задаче, как костюм, что космос нам к лицу, поднадоели. Было жутко, что за нами наблюдает такое количество народу — снимает нас, анализирует каждый шаг. Отдел скафандров знал нас лучше, чем мы сами: перепады веса, сон, дыхание, метаболизм.

— Можно сказать, — говорила Эми, — мы искусственно воспроизводим твое тело.

— Мое тело, но без меня. Без того, что его оживляет.

— Да. Неподвижное тело, которое нужно носить. Но оно сядет на тебя идеально.

Они творили прямо на нас.

— Все эти характеристики необходимы, чтобы скафандр не погиб в космосе, — добавила Эми, успокаивая.

К нам прикладывали отдельные детали — нерегулярно, нечасто, в туалете отеля, в коридорах базы. Скафандр медленно нарастал вокруг — рука, щиток, наколенники, шлем целиком. При таком моделировании начинаешь осознавать свое тело, все части по отдельности и их плавное слияние в единое целое. Первый слой, накожный, прилегал плотнее, чем гидрокостюмы с «Индевора». Эластичный латекс, способный перерабатывать пот. Черного цвета, тесный, но неощутимый, он обтягивал пальцы рук и ног, доходил до шеи, где потом пристегивался к шлему. Аналог кожи, эпидермис. Производители даже не считали его частью костюма. Мы носили его во время работы, сна, когда читали или смотрели кино в гостиничной постели.

Постепенно на него наращивали другие слои, переплетения и складки из ткани и резины. Я чувствовала себя актрисой на большой постановке — или, скорее, реквизитом. Мы примерили скафандры и впервые вдохнули искусственный воздух. Рация соединялась с центром управления полетом — ЦУПом, чтобы мы могли передавать сообщения и записывать свои мысли. Там были регуляторы температуры и кислорода, а также соломинка, в которую надо дважды подуть, чтобы она подавала воду и белковую пасту. В один прекрасный день в Пасадене Эми вывела нас на поле, под испещренное облаками небо. Мы учились ходить по неровной земле, ориентироваться в искаженных щитком цветах и незнакомых ракурсах. Прохожие принимали нас за сотрудников биобезопасности и спокойно шли мимо. Мы двигались медленно, неловко — будто только что родившиеся животные; сами для себя непонятные, с подгибающимися и дрожащими ногами, потрясенные атмосферой, испуганные и неготовые к жизни.

И вдруг — я даже не знаю, когда именно, — все понеслось, вырвавшись из-под моего контроля. Самым ярким опытом, если задуматься, можно назвать сбросы, хотя все уже ускорялось и до них. Когда я только согласилась на вступление в третий, резервный, экипаж — на техническое упражнение, симуляцию, — я и вообразить не могла, какого участия это потребует. На какие риски я пойду, куда отправлюсь, сколько невообразимых сумм в нас вложат. Фокус был в том, чтобы постоянно находить себе занятие, не давать времени задуматься или подготовиться, узнавать об очередном учении в самую последнюю секунду. Из нас делали пассивных субъектов, которых не смутит ни одна новая процедура, — и все равно сбросы меня шокировали.

Нас доставили на дирижабль над Карибским морем. В полной экипировке мы вошли в прототип возвращаемой капсулы, установленной в трюме, пристегнулись, проверили настройки, включили подачу кислорода в шлемах. Мое сердце бешено колотилось, но больше от восторга, чем от страха. За овальным окошком просматривались два цвета — неба и моря. Мы кивнули друг другу, подали оговоренный сигнал Моусону, который ждал снаружи, и он сбросил капсулу. Девятнадцать секунд нас помотало в воздухе. Потом мы начали устремляться вниз, навстречу помчалось море. Давление было невыносимым. Я зажмурилась, слушая собственное прерывистое дыхание. Наконец парашют раскрылся, с тяжелым стуком прервав падение. Мы медленно спланировали в воду.

Моусон руководил командой водолазов, следящих за нами с «Зодиаков». Даже во время первого падения спасать нас не разрешалось — они определяли наше местоположение и наблюдали со стороны, фиксировали время нашего выхода из капсулы и только тогда подплывали и забирали на берег.

За следующие шесть недель это повторилось сорок восемь раз. И все падения были разными. Мы падали ночью и во время бури. Падали с грузами на теле и с поврежденной подачей кислорода. Приземлялись в капсуле с трещиной в люке, через которую внутрь хлынула вода, — Кея перевернуло, и при низком уровне кислорода он вполне мог захлебнуться. Но они все равно не вмешивались: нам приходилось реагировать самостоятельно, в режиме реального времени, самим искать выходы. В первое падение на последней неделе мы не смогли выбраться — люк заклинило. Мы следовали протоколу, не паниковали, проговорили ситуацию, подошли к проблеме со всех сторон. И все равно люк не поддавался. Кислород упал до критического уровня. Наконец водолазы выпустили нас спустя шестнадцать часов — откинув свой щиток, я упивалась первыми глотками чистого морского воздуха.

Поднимаясь на последний сброс, мы готовились к чему-то серьезному. Но посадка оказалась рутинной, даже мягкой. Герметичность не была нарушена, а когда Тайлер отпер и толкнул люк, тот поддался без труда. Мы ждали первого гула «Зодиаков» — обычно они появлялись меньше чем через минуту. Через шесть минут приняли решение плыть к берегу. Из окон дирижабля расстояние не удалось верно оценить — а может, мы плохо соображали. Мы сняли шлемы, заперли их в капсуле, залпом допили остатки воды и направились к берегу в плавучих скафандрах.