К вознесению

Четыре

Теперь я проводила все больше времени в Риджкресте, возвращаясь из Пасадены по вечерам и на выходных. За время моего отсутствия многое изменилось. Урия постоянно находилась в космопорте Сичаня, работала с экипажем, у которого оставался год до запуска. Пожары смещались к северу, и пару раз паника поднималась и у нас; однажды даже возникла угроза отключения электричества. Помимо одного-двух сбоев, с которыми мы, к счастью, справились, испытания водорослей шли гладко; Лин уверил меня, что уже через два месяца мы можем переходить к людям-добровольцам.

Поскольку объем работы в лаборатории сократился, я встретилась в «Чайна-Лейк» с директорами, чтобы определиться с итоговой конструкцией бортового сада. Для этого пришлось нарисовать эскиз от руки и построить 3D-модель на компьютере. Кроме того, мы собрали симуляцию в ангаре на территории базы — мне было проще донести свои идеи, если я могла показать их изнутри. Сам корабль все еще скрывался под покровом тайны: Тайлер предполагал, что дизайн будет модульным, что нескольким сотням компаний заказали изготовление разных систем и каждая часть хранится в стерильной изоляции, а вместе их соберут за недели до запуска.

В то же время на базе снова все активизировалось. Охрану усилили, закрыли отдельные сектора. Нам больше не разрешали пользоваться телефонами на территории, а лабораторные компьютеры постоянно проводили самопроверки. Инженеры наращивали испытания двигателей.

Поездки на базу и обратно стали редкой возможностью привести мысли в порядок. Меня забавляло, что даже самые драматичные события могут подкрасться незаметно, что их важность замечаешь только задним умом. Конкретного перелома не было: все развивалось постепенно, каждый шаг в свое время казался логичным и неизбежным. Этот урок я никак не могла усвоить, хотя учила его всю жизнь. Настоящее, что бы оно за собой ни влекло, почти всегда наступает со встроенной инерцией, пышет неизбывной банальностью. Оглядываясь назад, я испытываю непреодолимое желание пережить отдельные мгновения со всем тем уважением, которого они заслуживают. Похороны отца; мой первый день в Риджкресте; мои разговоры с Хеленой, когда мы понемногу осознавали, что мать нездорова. Все это тяжелые переживания, но тогда ни одно из них не казалось мне примечательным. За три часа дороги между Пасаденой и квартирой я замечала, что это своего рода стратегия, направленная исключительно на мое выживание. Реальная жизнь, повседневность зачастую были для меня чересчур.

Но порой я жалела о том, куда меня заводили мысли на тихих участках дороги. В ЛРД и «Чайна-Лейк» происходило так много всего. Вся эта деятельность — и подготовка к полету, и лаборатория с разработкой сада — требовала полной отдачи, и теперь я видела, насколько это помогало. Я убегала в нее от другой ответственности. Звонки Хелены становились короче и реже. Я все еще старалась общаться с Фенной раз в две недели, но получалось не всегда, особенно в период сложного графика тренировок в «Сим-1». Испытывая вину, я убеждала себя в том, что если не слышу вестей от мамы или о ней, то ничего плохого и не происходит. Я руководствовалась детской логикой: если сообщение до меня не доходит, то его суть никогда не воплотится.

Снова и снова я вспоминала Голдстоун: палящую жару, тень Кассегрейна — собора-спутника, получившего необыкновенную весть от Датуры. И в те долгие поездки — почти каждый день по паре часов туда и обратно — в моей голове стала складываться странная комбинация из мыслей о развитии миссии и моих угрызениях совести из-за мамы и сестры. При виде монументального изгиба радиотелескопа, чьи каждый гул и поворот пустого лика говорили о непостижимом, о безжизненных пространствах, я неизбежно, сентиментально вспоминала Фенну. Мне вдруг пришло в голову, что проще расшифровать чужеродный язык Датуры, чем понять, о чем думает Фенна в отдельно взятый момент. Я не понимала ее никогда — и это было взаимно. Наша единственная близость состояла в последствиях жестокости, в немом контакте тел по ночам. Как сейчас найти время на разговоры по душам? Мы уже давно прошли этот этап, если он вообще существовал. Все напоминания о прошлом казались теперь жестокими и ненужными, они только ранили бы ее в большом пустом доме, в ее спутанном разуме. «Но если я не могу пересказать ей, о чем думаю, — размышляла я на шоссе посреди песков, таком однообразном, будто я и не двигалась с места, — то, возможно, сумею хотя бы показать, что творится вокруг меня, когда я думаю».

Писать Фенне было бесполезно. В лучшем случае я получала отписку в две краткие вежливые строчки. Со словами у нее возникали трудности. Я размышляла об этом в течение всего периода подготовки; может, среди прочего это подсознательно сближало меня с Урией. Того же возраста, что и мама, но до смешного противоположная ей во всем: она говорила на девяти языках, тогда как молчание Фенны лишь усугублялось. Однажды, на эндорфиновой волне после тренировки, я рассказала о ситуации напарникам. На следующее утро, проснувшись с первым светом, попыталась представить все варианты, которыми мне могут аукнуться излишние откровения.

Три недели, проведенные дома перед вылетом в Риджкрест, были прекрасны — и все же мы с Фенной не сказали друг другу ни единого важного слова. Наша близость — некая вещь в себе, нам не требовалось ее описывать. Сейчас разговоры становились все труднее: паузы увеличивались, она повторялась, с трудом подбирала слова, словно мир ускользал от нее все дальше.