Страница 71 из 136
Завершив очередную четырнадцатичасовую смену, мы вышли из ангара на переливающийся солнечный свет. Обычно мы здесь и прощались: я либо удалялась на пару часов в отель, либо ехала прямиком в Риджкрест, а Кариус и Тайлер отправлялись домой, к семьям. Вечером мы встречались опять, чтобы снова работать в симуляции. Но в этот раз я попросила их задержаться. Чуть-чуть. Ради меня, это ненадолго, сказала я.
Они поехали за мной на своих машинах, и я остановилась у ботанического сада. Провела их в тропическую теплицу. Влажность и вонь встретили, как удар. Звук падающих капель, аудиодорожка с пением птиц. Мы медленно обошли безлюдную теплицу по периметру, а потом нас привлек центральный бассейн с камнями и кувшинками, со свисающими сверху изящными резными папоротниками — первыми растениями, пришедшими к нам из каменноугольного периода. Меня еще подташнивало после симулятора, я привыкала к тяжелому и вязкому тропическому воздуху, поэтому опустилась на длинную металлическую скамейку, и Кариус и Тайлер сели со мной.
Я слышала, как они дышат рядом. Через несколько минут ритм их дыхания замедлился. Я увидела, что Тайлер закрыл глаза. Я привела их сюда по наитию, из-за ощущения, что нам это нужно. Слова не требовались. Сад — вот чего не хватало в «Сим-1». Наше тяжелое состояние — из-за противоестественной тесноты, ощущения бессилия — сгладил отдых в теплице. Работа в «Сим-1» только лишний раз подчеркнула, что сад — это необычная терапия исключительной важности. Мне нужно было показать это им, чтобы вселить надежду, преодолеть бесконечную белую стерильность «Сим-1».
— А теперь представьте, — сказала я, — что все это можно взять с собой.
Мы стали заезжать в ботанический сад каждую неделю. И возможно, мне это лишь показалось, возможно, это просто совпадение, но именно тогда мы начали по-настоящему открываться друг другу.
Я сразу поняла, что Кей — интроверт; но Тайлер оказался более интересным, чем мне виделось поначалу. С первого же вечера в ресторане хотелось представлять его себе незамысловатым и бесстрашным, но вскоре и он стал признаваться в своих сомнениях и тревогах. В каком-то смысле такой консервативный человек, как Тайлер, — идеальный кандидат в руководители исследовательской миссии. Вся его этика была воинственной, захватнической: держать мир под контролем, дав всему в нем строгое определение. Встречать вызовы сопротивлением, стойкостью. Он тяжело себя ощущал в непредсказуемых ситуациях как раз потому, что процветал в них. Процесс упрощения он начинал с помощью классификации и прокладывал через нее коридор. Он впадал в зависимость от этого, но и черпал из этого силы: метаболизировал странное и незнакомое, перерабатывал реальный мир в расходные материалы. Тайлер — человек, чей страх питался неумением по-настоящему удивляться; такого первым сбрасывают в горячую точку или на чужую планету, чтобы он действовал там, где другие падут на колени. Он был как Колумб, который, исследуя очертания Америки, описывал ее с отсылками к растениям Европы. Колумб не видел того, что есть. Попав в новый мир, он отверг его как невозможный, не признал, взамен создав двойника Испании. И на практике это чрезвычайно полезный подход. В подобных условиях рядом нужен такой, как Тайлер. Пусть происходит что угодно невероятное — Тайлер выдержит, не сядет в уголке, спрятав голову в коленях и переживая травму. И неважно, что источник его сил — страх, причем, куда больше нашего; если это помогало ему действовать и излучать энергию, я была только рада и благодарна.
Общаясь, он держался чутко, в разговоре участвовал аккуратно, осмысленно. Помалкивал, если тема выходила за рамки его компетенции, с задумчивым, преувеличенно почтительным выражением на лице, словно поддразнивал меня; всегда был любезен со мной в те первые слегка неловкие восемнадцать месяцев, все еще разгадывал меня, разрываясь между двумя порывами: понять, что я вообще делаю рядом с ним, и уважать мнение Урии и руководства. В его твердом рукопожатии я не ощущала той мягкости, к которой подсознательно привыкла в институте. На досуге я часто видела Тайлера с маленьким красным резиновым мячиком: он его бросал, сжимал, вертел в пальцах, сдавливал, помогая себе думать, — нервный тик, барьер между ним и полной бездеятельностью. Четверо братьев и сестер. Семья военного. Опрятная щетина, здоровый аппетит. Читал биографии, выказывал полное равнодушие к музыке. «Музыка — жульничество, — говорил Тайлер. — Не надо это приукрашивать. Все само по себе хорошо — ну или должно быть хорошо». Я ни разу не спросила, что такое «это».
Сюда он попал случайно. Раньше совершенно не интересовался космосом. По натуре человек практичный, он был при этом, очевидно, сверхкомпетентным перфекционистом, и в команду его занесло просто потому, что выше забраться невозможно. В программе у всех чувствовалось завышенное эго. Самодовольство, нетерпение и — что бы кто ни говорил — страх перед сложностями определенного рода. Вот почему мы всерьез относились к идее бегства из нашего мира. Зачем разбираться в проблеме, если ее можно перескочить? Зачем стараться? Наиболее увлеченным Тайлер выглядел, когда выслушивал критику. Такой тонкокожий под своим костюмом, он отчаянно старался угодить и прикрывал свою реакцию благородным стремлением к самосовершенствованию. Плохие результаты медосмотров он принимал близко к сердцу, словно они говорили о недостатке силы воли. Врачи, аналитики, диетологи, тренеры — все боялись поддаться его очарованию, оказаться втянутыми на его орбиту и тем самым лишиться возможности что-то о нем узнать. В нем говорила отчаянная потребность увидеть факты того, кто же он такой на самом деле.