Страница 6 из 136
Это казалось особенно трагичным, хотя и, наверное, не таким уж необычным: прежде положительная черта теперь стала основой всего самого худшего в нем. Как и все дети, я никогда не умела представить себе жизнь родителей до моего появления — в тот период невинности, когда обязательств и забот было меньше, — и уж точно не верила, будто характер Герта мог восхищать, очаровывать. Он всегда радовал маму вниманием, неожиданными подарками, спонтанными поездками на выходные. Попадая в необычную ситуацию — скажем, на встречу с родственниками Фенны или ее коллегами, что непросто для любого человека, особенно для такого молчаливого и замкнутого, — Герт удивлял жену, застигал врасплох, демонстрируя запасы терпения и новые стороны своей личности, и она влюблялась в него заново. Неужели это правда? В те далекие времена его полная непредсказуемость казалась почти бесконечной, говорила о безграничном, неудержимом характере. Он мог все. Склонность к насилию тоже могла крыться в нем с самого начала, просто ждала особых обстоятельств — появления детей, — но при этом не лежала в спячке, а активно подвигала Герта приносить радость, делать что-то хорошее. Может, поэтому-то Фенна не могла его остановить, не могла даже заговорить с ним о насилии: если бы она осудила мужа, то осудила бы и все их прошлое счастье, а на это она, хоть и страдала из-за нашей боли — боли, которую явно испытывала и сама в виде мигреней, — пойти не могла.
За десятилетия в
Waterschappen
сложнее всего Герту было примириться с тем, как все менялось, особенно в плане автоматизации процессов, чему он особо не доверял. В его деле все основывалось на предсказуемости — прогноз ежегодного уровня воды, оценка надвигающегося шторма, решение о возможной эвакуации, — но в двадцать первом веке это с каждым годом становилось все труднее. Аномальные скачки температуры, сезоны вдруг накладывались друг на друга, усилилась опасность наводнений в течение года. Месячная норма осадков могла выпасть за один день. На волноломы и искусственные прибрежные барьеры, возведенные Гертом и его коллегами, обрушивались огромные валы. Трудная работа на глазах становилась невозможной. Рост температуры вызывал разливы рек, из-за чего образовались невысыхающие болота. С ними появились и комары, а те принесли в регион первые за семьдесят лет штаммы малярии. Герт к этому времени был уже на грани срыва — загруженный работой, неспособный ни объяснять перемены, ни успевать за ними. Действительность одолела его, выйдя далеко за пределы его воображения. Дома после работы, по вечерам, он был медлительный, неповоротливый, словно контуженный. Он понятия не имел, что готовит грядущий день; больше не мог представить, что случится. Наверняка это приводило его в ужас. На глазах менялась вся экосистема, а он ничего не мог поделать. Самая незначительная мелочь могла вызвать далекоидущие перемены. Комары колонизируют регион. Избыток соли уничтожит сельское хозяйство. Но и это только начало. Думаю, выглядывая за окно, он видел только конец света.
Вопреки его желанию,
Waterschappen
установило новые автоматические противоштормовые барьеры — систему с искусственным интеллектом, которая анализировала спутниковые данные и готовила защиту в случае наводнения. Теперь от непостижимых программ зависели жизни свыше двух миллионов человек — и это стало для Герта последней каплей. Он отстал от современности. Близилось время пенсии, и еще до его болезни было очевидно, что работать он не продолжит. Всю жизнь он посвятил тому, чтобы удержать море в берегах, и когда его легкие сдали, я думаю — или надеюсь, — в конце для него настало крохотное, кратчайшее мгновение покоя и смирения, когда он знал: борьба окончена.
Он, несостоявшийся архитектор, всегда считал себя и все свои достижения одним большим разочарованием, но ирония состоит в том — и жаль, что он сам этого не видел, — что он постоянно строил и перестраивал страну, час за часом, день за днем. Без страсти, ума и отваги таких людей, как Герт, нашей страны и не было бы. Он был и архитектором, и археологом, занимался планированием и раскопками, внедрял системы по забору и отведению воды, углублял дно, перерывал всю территорию, открывая ее белому свету. Так протянулись широкие, чрезвычайно хитроумные искусственные берега; из завезенного песка возводились полуострова и высокие насыпи, которые по мере движения воды естественным образом растворялись, равномерно распределяя песок вдоль края суши. Встроенные в берег бетонные и стальные мегаструктуры меняли и приподнимали его там, где требовалось, — такие были новые ландшафты, произведенные на заводах.
При жизни Герта я не говорила об этом ни слова. Наверное, думала, он этого от меня не заслуживает. Но порой задумываюсь, не стоило ли сказать хоть что-то из этого — может, не столь пространно, но все-таки: какой-то знак, какой-то показатель, что я ценю его достижения. Не стоило ли сказать — словно ему нужно было это услышать, — что она того стоила, эта битва длиною в сорок лет; что все было не зря.
Утром в день похорон Фенна где-то раскопала фотографию: на ней я в возрасте шести-семи лет и Герт, оба в резиновых сапогах и с улыбками до ушей. Фенна сказала, что в детстве, еще до школы, я всюду ходила за ним хвостом, в том числе на работу. Я уже и забыла. Меня всегда поражали острова, и теперь я помню, как Герт рассказывал, что Нидерланды в качестве военной тактики, если стране грозило вторжение, раскрывали шлюзы и волноломы, затопляя страну и превращая в архипелаг, с уровнем воды слишком высоким, чтобы пройти пешком, но и слишком низким, чтобы проплыть. Уязвимость, превращенная в оборонную стратегию, в силу.
На похоронах я единственная из ближайших родственников помогала нести гроб. Я единственная была подходящего роста. Я всегда стыдилась своего роста; хотела быть изящной, как моя сестра, а не такой нескладной дылдой. Я несла своего отца, потому что походила на него больше, чем замечала; все это время я несла его частичку в себе.