К вознесению

. Как я узнала потом, когда после предсказуемого приступа раскаяния решила исследовать его жизнь и сложить детали в общую картину, корни

Waterschappen

тянулись аж из тринадцатого века: тогда эта организация состояла из нескольких полунезависимых правительственных органов, проводила выборы и собирала налоги. Йоханнес за все время не обмолвился об этом и словом — не хотел признавать заслуг Герта, — но трудно не провести параллели между новаторством

Waterschappen

и учреждением

VOC

. Деятельность

Waterschappen

и тогда, и сейчас была крайне важной. Жаль, я не понимала этого раньше, при жизни Герта.

Без

Waterschappen

не существовали бы и Нидерланды. Страну тут же бы затопила, победила вода; мы бы потеряли больше двух третей территории.

Waterschappen

с армией инженеров постоянно подстраивалось под условия и выдумывало новые способы перекрывать реки, откачивать излишки воды, строить искусственные береговые линии — как тот тонкий пляж, куда мы всегда ходили в моем детстве. Их труд не знал завершения; водное хозяйство — предприятие безграничное. Я не понимала тогда и отчетливо вижу теперь, какое бремя носил на своих плечах Герт каждый день своей долгой службы. Домой он возвращался по вечерам не с облегчением, а со смирением. Работа не кончалась. Выходные и отпуска — лишь временные передышки от изучения, предугадывания, перераспределения воды, которая иначе затопит весь регион Роттердама с населением, превышающим два миллиона человек.

Решившись на эту жизнь, он уже не мог ее оставить. Он злился на нас, своих дочерей, потому что мы его к этому принуждали, — одним своим существованием требуя нас обеспечивать. Но влияло на него и то, что он видел на работе: мир на краю гибели, враждебная людям среда, катастрофа, которую откладывают лишь хирургические вмешательства целых команд специалистов. Он не столько нуждался в благодарности, сколько ожидал хотя бы признания того, что угроза существует.

Он всюду встречал успокоенность и равнодушие, ненавидел их. Каждый вечер последним делом он выставлял наши тарелки к завтраку — как какой-то призыв, маленькая молитва, словно от его приготовлений и вложения сил выше вероятность, что наутро мир никуда не денется. Он вставал рано, даже в выходные, и от нас требовал того же; обычно — не позже семи утра. Помню, как он, бывало, на заре проходил, шурша щебнем, по саду к моему окну и с избыточной, напористой энергией принимался его шумно мыть. Позже я с удивлением задумалась: вдруг то, что я принимала за садизм, на самом деле было желанием подтолкнуть нас наслаждаться жизнью, выходить на улицу, чем-то заниматься. Наша свобода оскорбляла его, прикованного к работе, — но работа научила его тому, что нельзя жить пассивно, что за жизнь нужно бороться. Если уж он вкалывал столь усердно — а иногда он приходил домой с такими затекшими мышцами, что с трудом мог сидеть и предпочитал стоять в дверях или прислонившись к стене, — то и мы могли бы пользоваться тем, что он нам дает, а не тратить время, валяясь в постели.

В детстве мы с сестрой даже не пытались понять его устрашающий характер — просто боялись его, старались спрятаться. Страшнее всего, наверное, была полная непредсказуемость. Мы не знали его, а значит, не знали, чего от него ожидать. Все, что мы говорили или делали, даже самое невинное, могло вызвать бурю. Я никогда не слышала, чтобы люди ревели так, как мой отец. Эхо этих могучих раскатов, казалось, потом еще часами, днями отдавались в комнатах. Он крушил мебель, швырялся вещами в стену. Его энергия, мощь его гнева изумляли. Он налетал невероятно быстро — в пару шагов преодолевал комнату, чтобы схватить меня за шкирку. Естественно, случались все эти вспышки, только когда Фенна была на работе. Словно, пока она молчала, его обида и злость копились и он ждал, когда их можно будет наконец выплеснуть.

Хелена, будучи на три года младше меня, избежала худшего. Герт часто поднимал руку на нас обеих — тяжелые подзатыльники, от которых мы закрывались и отбивались, защищая головы, чем только злили его и распаляли еще больше. Но хуже всего были методичные избиения, которые длились несколько минут подряд. И, насколько мне известно, Хелена им никогда не подвергалась. Не знаю почему. Может, Герт утолял аппетит на мне. Может, Хелена просто не так его раздражала. А может, моя реакция на побои не давала ему повторить то же самое и с младшей дочерью.

Никогда не говорила об этом с Фенной, но она наверняка знала. Мигрени, погружавшие весь дом в искусственную тишину — тишину, прерывавшую общение в любом виде, а значит, и наше с ней тоже, — могли быть и симптомом ее страха, беспомощности из-за гнева Герта. Хотя он и пальцем не трогал, угроза все равно чувствовалась, виделась по синякам у меня на руках, шее и лице. Меня раз за разом швыряли об стену. И чем сильнее становились побои, тем глубже Фенна уходила в себя. Она все меньше времени проводила дома, все дольше засиживалась в университете, удаляясь в свой чистый мир символов, логики, вечной истины. Довольно иронично — учитывая все то, что случилось дальше, — но я никогда не понимала Фенну и винила ее за то, что она нам не помогает. Конечно, откуда мне было знать, может, когда-то она и пыталась вступиться, но из-за бурной реакции Герта оставила дальнейшие попытки. Долгие ночи, которые она молча, но не беззвучно проводила со мной, успокаивая мои растущие кости, — таков был ее способ заботиться обо мне, защищать, восстанавливать меня.

Мало что помню из слов матери о характере Герта, но кое-что было тем же самым, что наводило такой ужас на нас с Хеленой: никогда не угадаешь, что Герт сделает дальше. Говоря как-то об этом, мама улыбнулась, ее голос смягчился, взгляд устремился к чему-то из далекого прошлого: «Что ни сделает — все сюрприз».