Страница 59 из 136
Тринадцать
По дороге к машине я засыпа́ла Урию вопросами, один за другим; вопросами логичными, которые, как я представляла, задал бы любой разумный человек на моем месте. Я поддерживала этот рациональный фасад — два профессионала обмениваются информацией, — а на самом деле голова моя шла кругом, сердце колотилось, разум прокручивал миллион разных сценариев. Меня посещали нелепые мысли, например: аномалии существуют в той же Вселенной, что и зеленая вощеная куртка моего отца. Я работаю над миссией, целью которой является установление первого контакта, хотя в детстве удивительно долго не могла начать говорить. Урия отвечала на мои вопросы в палящей жаре Голдстоуна, я кивала, задавала новые и все это время хотела выкладывать ей секрет за секретом, самые постыдные моменты своей жизни. Исходная реальность необратимо изменилась, и там, в раскаленном красном котле, я чувствовала, что обычная сдержанность и этикет лишились смысла. Никогда прежде я не ощущала в себе подобного надрыва и подобной жизни. Мир оказался совсем не таким, каким мы его представляли. И я уже скучала по тому, знакомому миру — по невинности и наивности, по обычности и узости наших семейных отношений. Я сожалела, что моей матери — довольно пожилой — придется познавать мир заново. И что она может подумать, будто он ее предал.
Когда Урия закрыла дверцу и завела машину, я рассматривала каждую мелочь: обивку, подстаканник, блокнот на заднем сиденье, ее широкий легкий шарф, — и они казались мне такими же захватывающими, как восьмидесятиметровые радиотелескопы снаружи. На заднем сиденье лежала большая бутыль с водой, полная на три четверти, рядом — серебристые экраны, которые мы сняли со стекол, и тюбик увлажняющего крема; мне представлялось, будто кто-то — какой-то художник-постановщик — разложил их там специально, обозначая солнце, планеты, облако Оорта и звездную систему за облаком. Я замолкла, когда шины зашуршали по гравию, а Урия протянула левую руку кому-то, не видимому за тонированным стеклом небольшой будки, перед которой мы остановились; в конце концов мы выехали из котла, из обсерватории и двинулись по прямой пустынной дороге домой.
Сообщения от Хелены копились; она волновалась, так как я не отвечала неделями. Я не пряталась от нее или от Фенны, просто все проносилось как в тумане. Я написала пару слов о том, что дело в работе, разнице во времени, — и это все было правдой, но имелось и другое. Я боялась говорить с ней, боялась того, что она может сообщить. Боялась, что болезнь Фенны потребует моего присутствия, что возвращение прежней жизни поставит под угрозу весь мой прогресс, что две эти сферы не смогут сосуществовать, — боялась, что восторг Риджкреста пропадет, будто его и не было. Глядя по ночам на небо, я видела не что-то холодное и пустое, а темное пространство, обещавшее возможности. Земля открылась для великой небесной неопределенности. Каждая звезда стягивала к себе систему планет, спутников и небольших небесных тел, и везде могли найтись признаки жизни. Сохранившиеся протоклетки; непостижимые языки; руины огромной и давно вымершей цивилизации. Не стоило смотреть на небо. Как я могла уснуть, лежа под ним? И как могла общаться со своей сестрой?
Я слишком долго простояла у обсерватории без защиты от солнца. Уже несколько дней у меня звенело в ушах, перед глазами плясали яркие точки. Я отдыхала дома в темноте с холодным компрессом, моя кожа горела, сон был прерывистым; перед внутренним взором мелькали сцены из детства, воспоминания о дрейфе на воде, которые сменялись чем-то необъяснимым, летящим в небе. Я не находила себе места. Из-за солнечного удара подскочила температура, и я, потеряв зрение и слух, чувствовала себя так, будто приблизилась к чему-то имеющему второстепенное значение, но никак не могла это нащупать, получить доступ. В бассейне я плавала дольше и быстрее, обновляя себя, пытаясь обогнать преследующую меня паранойю. Возможно, за мной следили, мои разговоры записывали, мою переписку копировали. Я дала на это разрешение, подписав новые контракты.
В институте передо мной открылись многие двери. Карта-ключ впускала в прежде неизвестные коридоры, и теперь я могла увидеть летные полосы. Прилетал воздушный аппарат странной конической формы — он передвигался рывками, набирал и сбрасывал поразительную скорость почти за доли секунд. На металлическом горизонте я замечала непонятные вспышки. Прислушивалась в ожидании, когда дойдет звук, но ничего не слышала — я будто наблюдала за полностью закрытым мероприятием, технической тренировкой редкого уровня мастерства. В дальней части базы — в двадцати пяти километрах асфальта от наших лабораторий — что-то часто взрывалось и визжало. Лучшие виды открывались с верхнего этажа, но даже через видоискатель телефона я могла разглядеть оттуда лишь расплывчатые пастельные оттенки — полосы магнолиевых посадок, яичную голубизну, выгоревший кирпич, редкое пламя взрывов.
Меня влекла эта далекая активность и одновременно пугала. «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии». Теперь стало понятно, что новый двигатель — это инопланетная технология, переданная посредством Датуры. Сны, подарившие инженерам всю информацию, были связаны с овалами, вырезанными на этом объекте, и с пустым сообщением космического зонда «Вояджер». Что все это значило — зачем нам дали такие возможности и почему именно сейчас, — не знал никто. То, что эксперименты набирали обороты, вызывало азарт — ведь мы неминуемо приближались к внедрению технологий, — но еще и пугало. Планируя запустить миссию, реализовать наши планы, действительно объяснить аномалии, мы полностью полагались на свою способность управлять нестабильной системой. Даже сами авторы проекта признавали: им известно так мало, что проводить полномасштабные испытания на Земле просто опасно. Красочные вспышки, инопланетный вид аппарата, необыкновенные взлеты и посадки — все это было сродни мучительным намекам на потенциальное насилие. И мое присутствие в лаборатории, моя ответственность за продовольствие, мое будущее участие в подготовке миссии — тренировки и повышение, к которым оно привело, — все это свидетельствовало о моем молчаливом согласии с непостижимой и совершенно непредсказуемой новой силой.