К вознесению

— Эти антенны рисуют совсем другую картину Вселенной, нежели мы привыкли видеть. Мы стоим у основания огромного архива, и тебе не вообразить его масштабы.

Я кивнула. Из-за ее темных очков я не понимала, смотрит ли на меня Урия или нет. Голос у нее изменился, стал каким-то странным. Взволнованным? Я не знала, к чему она ведет. Или это неуверенность? Может, она сомневается, стоит мне рассказывать о чем-то или нет? Она говорила на ходу; красный песок вился у наших ног, когда мы подходили к широкой тарелке.

— Для них важно уединение. Чем чище окрестности, тем меньше помех.

— Каких помех? Телефонные сигналы, вайфай?

— На самом деле что угодно. Все, что сопровождает человеческую жизнь. Радио, телевизоры, электрическая активность в любом виде. Холодильники, микроволновки, домашние электроприборы, если их много. И еще дорожное движение. В большом масштабе, при значительной плотности городского населения на сигнал могут влиять даже шаги и голоса, даже электрическая активность нейронов.

— Короче, очень чувствительные.

— Да, они видят дальше, но при этом улавливают и бессмысленную активность.

— Чем сильнее антенна, тем изолированней она должна быть.

— Правильно. Лучше даже обходиться без инфраструктуры, поэтому и здания здесь портативные. Под землей ничего нет, никаких коммуникаций.

— А компьютеры? Тоже не здесь? Ведь надо как-то этим управлять, да? Опорами, тарелками?

— Удаленное управление, да. Их наклоняют, обращая к небу. Компьютеры распределяют поступающие данные. Делят диапазон волн на несколько тысяч каналов.

— То есть все это — гигантский телескоп? Соединенный воедино?

Урия, казалось, не услышала. Она все еще шла и, хотя на ее шее выступил пот, никак не показывала дискомфорта. Даже наоборот, двигалась все быстрее. Я же запыхалась, мне не хватало воздуха.

— Ты в порядке? — Урия оглянулась.

Я быстро кивнула, не сбавляя шаг.

Наконец мы подошли к Кассегрейну. Остановились в широкой тени параболы. Под тарелкой было прохладнее, но и гудело громче. Я чувствовала, как глубокий звук проходит через меня.

— Все, что я говорила раньше насчет секретности, остается в силе, ясно?

Я снова кивнула, утирая пот со лба.

— Мне нужно услышать твой ответ.

— Да. Я понимаю. Я согласна, как иначе.

Она всмотрелась в меня, и на ее лице промелькнула улыбка.

— Итак, тарелка над нами называется параболическим зеркалом. Она из стеклопластика и алюминия. Это мощные, прочные материалы, но и они не идеальны. И мы уже несколько лет наблюдаем, что летом, с приближением пожаров, температура настолько высокая, что разрушает тарелки. Они на такое не рассчитаны. Невооруженным глазом этого не заметишь, все не настолько плохо. Но коварно. Из-за жары начинают выгибаться маленькие участки поверхности. Само по себе это не беда, временная проблема — обычно все изъяны исправляются сами собой, когда температура возвращается к средним значениям.

— Ясно.

— Беда же состоит в том, что здесь, в пустыне, перепады температуры, как ты сама знаешь, бывают значительные. Пятьдесят градусов в полдень — и ниже нуля в течение ночи.

— Значит, из-за этого ошибки сохраняются?

Урия кивнула.

— По сути, да, хотя все не так просто. Критически важно, чтобы поверхность телескопа была совершенной. Легчайшее искажение способно рассеять волны, они потеряют фокус. И именно здесь, в месте, где сигналы, проходя огромные расстояния, становятся слабыми и неуловимыми, это особенно важно.

— То есть мы что-то теряем, — сказала я.

— Да. Или наоборот: замечаем то, чего нет. Слышала о солнечном ударе?

— Все ближе к нему с каждой секундой. Но ты сейчас говоришь о нем применительно к телескопам?

— Неформально — да. Мы это называем «шепотом».

— Что называете? Ошибки?

— Ложные сигналы. Признаки астральных явлений, которые не всегда надежны или возможны, — событий и тел, которых не существует.

— Так, Урия, сейчас ты мне скажешь, что Датура — это глюк системы? Галлюцинация из-за жары, мираж, который увидела техника в обезвоженной пустыне?

Она улыбнулась. Я уловила в этой улыбке проблеск ее игривой стороны.

— Не переживай, Датура реальна. Данные Датуры надежны, и у нас было предостаточно времени, чтобы их изучить.

— Тогда что за ошибка привела нас сюда?

— А вот это объяснить сложнее. Был сигнал, около пяти лет назад.

— В одно время с Датурой.

— Приблизительно, хотя на самом деле чуть позже. Телескопы приняли информацию, которую сначала записали в ошибки. Данные не совпадали ни с чем известным. Но мы, как всегда, все проверили, прошли путь в обратном направлении и, выяснив, что источник ошибки — в тарелке, обратились к ней.

— Но ничего не обнаружили.

— Ничего такого, что объяснило бы полученные данные.

— Так что это был за сигнал?

— Набор цифр. Повторяющийся. Девятнадцатизначное число, повторенное три тысячи сорок два раза. Давай поднимемся повыше, на холмы.

Мы двинулись дальше. Когда повернули, гул прекратился. Ветер улегся, тишина стала заметнее.

— Ты сама понимаешь, Датура не имела прецедентов. Все растерялись и сосредоточились исключительно на ней. Отвлеклись. Думаю, это вполне понятно. — Урия помолчала. — Но я об этом, конечно, жалею. Мы упустили драгоценное время. Сигнал возник не из-за искажения поверхности. Не из-за влияния среды. И не совпадал с местными нестандартными шаблонами передач. Но мы все равно не придали ему значения. Взялись изучать гораздо позднее. — Голос Урии изменился, она посмотрела на меня. — Сигнал был так слаб, — сказала она. — Чудо, что мы вообще его заметили. Как если бы человеческое ухо уловило шаги на расстоянии двадцати пяти километров.

— Да что это было, Урия? Ты ничего толком не объясняешь, ты только…

— Ты знаешь о зондах «Вояджер»?

Она снова повернулась ко мне. По холмам были рассеяны щебень и клочки низких кустарников. Пока мне не попадались на глаза характерные белые лужицы цветков датуры.

— Что? О тех, давних? Запущенных пятьдесят лет назад? Ну, что-то слышала.

— И что именно ты слышала?

— Что они успешны. «Вояджер-1» все еще работает, да? Предполагается, что он будет летать бесконечно. Но уже ничего не записывает.