К вознесению

Девять

О том, насколько сильно Фенна волновалась, выдало то, что она разрешила Эрике пойти с ней на назначенную врачом консультацию. Так что все подробности мы узнали из вторых уст. Правда, начала Эрика с хороших новостей: опухолей нет. Однако имелись вопросы. Врач попросил Фенну описать ее типичный день. Во сколько просыпается. Что ест. С кем встречается. Спросил о физической нагрузке и, когда она ответила, что ездит на работу и обратно на велосипеде, вписал что-то в заметки на планшете. В конце приема он спросил, готова ли она прийти на долгую беседу со специалистом. На которой, возможно, придется пройти тест на «ясность мышления».

Фенна тихо и спокойно ответила, что оскорблена. Врач сумел ее успокоить. Мол, он видит, она в своем уме, однако это не значит, что мозг, как и любой другой орган тела, не подвергается некоему износу. Он может начать сбоить. А специалист что-нибудь посоветует: например, препарат, который позволит замедлить изменения. То, что она еще работает, очевидно, хороший признак, но он не исключает проблемы в будущем.

Очередной поздний звонок в Джакарту; мою темную комнату озарил яркий свет юго-восточного утра.

— Я не понимаю, здорова она или нет? Почему нельзя просто пойти и сделать МРТ?

— У нее клаустрофобия, Ли, не полезет она в эту штуку. К тому же не факт, что МРТ даст ответ. — После трех дней чтения материалов по теме Хелена объявила себя экспертом. — Это обследование не точно. Оно может показать темные точки даже при отсутствии симптомов. Или, наоборот, при идеально чистом снимке бывает странное поведение. Не всегда можно сразу сказать, что этот человек здоров, а тот — болен, особенно в мамином возрасте.

— Ну и что тогда делать? — Я сделал большой глоток вина из бокала.

— Ну, успокоить ее, сказать, что мы ее поддерживаем. Регулярно созваниваться с ней, добиваться от нее реакции. Сердце кровью обливается от мысли, что она не может за собой ухаживать. Один момент упоминается практически в каждой статье…

— Да?

— …Важность общения, опасность долгого одиночества. Все говорят, что одиночество — разрушительный фактор. И это проблема. Ты знаешь маму, она всегда жила одна в своем мире.

— Она же общается с кем-то на работе?

— Общается ли? Тоже вопрос. Может, сидит в своем кабинете по десять часов. Нам-то она не расскажет.

— Поверить не могу, как все это не вовремя.

Хелена немного помолчала.

— Ты же понимаешь, как это сейчас прозвучало?

— Очевидно, я не в

том

смысле. Я предпочла бы находиться там, если что-то случится.

— Но ты можешь, Ли.

— Не могу.

— Почему?

— Я отсюда не могу уехать даже на день, не то что на неделю. Если я живу одна, то это еще не значит, что моя жизнь не так полноценна, как твоя. Возможно, это величайший шанс в моей жизни… Хелена? Ты плачешь?

— Нет. Просто думаю о том, как там наша мама сейчас.

— Боже, Хелена. Слушай, мы сделаем, что сможем. Я потом постараюсь приехать — не знаю когда, как, но постараюсь.

— Я тоже. Потом. Если мы ей скажем, что постараемся, то это уже неплохо для начала. Но, думаю, сейчас главное — говорить с ней по-настоящему; нельзя, чтобы она думала, будто она там совсем одна.

— И надо оставаться в курсе визитов к врачам.

— И даже если она будет отказываться, необходимо настаивать на видеозвонках. Мы должны ее

видеть

, видеть, как она там.

— И все, что вокруг нее. Нужно видеть дом, понимать, как она за ним следит. Хотя бы кухню. Надеюсь, то был единичный случай.

— И я надеюсь. Вдруг это вообще ложная тревога, кто знает? Необязательно, что ей станет хуже.

Я звонила Фенне два раза в неделю. Заказала ей растения в горшках и строго наказала поставить на кухне — так она будет к ним ближе, а я смогу видеть их во время созвонов. Я давала простые и четкие указания по уходу, зная, что сама она не станет читать брошюры флористов. Когда цветы только привезли, Фенна не проявила особого интереса, но была рада их обсуждать, учиться ухаживать — может, даже была благодарна, что появилась тема для разговора, не касавшаяся напрямую ее здоровья. Фенна спросила — с искоркой в глазах, — не хотим ли мы, чтобы она еще и имена им дала; это же такие очевидные замены ее дочек. Да, сравнение глупое, но важно другое: она нуждалась в какой-никакой компании, чем-то живом рядом, а растения ничего особенного не требовали, в отличие от животных. Мне нравилась идея о молчаливом и поддерживающем друге, некой сущности, которая подпитывала маму и тоже в ней нуждалась. Еще я, пожалуй, надеялась, что растения, пуская корни, разрастаясь и расцветая, в каком-то смысле будут олицетворять ее выздоровление, ее укрепившееся самочувствие. И во время созвонов, увидев, что ее спатифиллумы и филодендроны процветают, мы поймем, что Фенна здорова, что она помнит о них, кормит их, проводит с ними время, получает от них удовольствие.

Имелся у этой идеи и еще один плюс: растения помогли показать Фенне, чем я сама занимаюсь в «Чайна-Лейк». Это было чем-то новеньким — я и сама удивилась, насколько важен для меня ее искренний интерес. Я брала черенки из лаборатории, подносила к камере и рассказывала, что это сделала я, что это результат многомесячных трудов, что это правда может что-то значить. Она надевала очки и всматривалась в экран, почти утыкаясь в него, позволяя мне изучить морщинки и следы от очков вокруг ее глаз.