К вознесению

Восемь

После серьезного разговора мы с Урией снова открыли лабораторию, договорившись внедрить ген только в один штамм, оставив параллельные нетронутыми. Звонок Эми сделал свое дело. Я вернулась к привычному ритму: каждое утро — ритуальный заплыв в бассейне, а после него — лаборатория, куда я шла еще с влажными волосами, коротко подстриженными и спрятанными под сетку. Я сшивала вместе черенки и следила за работой коллег. Черенки и гибкие резервуары были хрупкими, легко портились и рвались, работать приходилось скрупулезно и мучительно медленно. Мой новый штамм оказался настолько чувствительным, что реагировал на тепло, шум и даже давление воздуха. Эдакий случайно возникший барометр — необычно выразительный, ощущавший даже рокот аппаратов, взлетавших на полосе поблизости. Из-за его прихотливости я уделяла ему больше времени. Чувствуя особую ответственность за него, подолгу сидела с ним и отказывалась уступать уход другим. Ставила себе будильник на середину ночи, чтобы его покормить, а если не могла заснуть, то смотрела видеотрансляцию из лаборатории — мешанину из серых, зеленых и белых оттенков, — пока она не убаюкивала меня. Мне нравился затхлый, сытный запах, остававшийся на руках после контакта, несмотря на перчатки. И я то и дело нюхала пальцы — Хелена заметила эту привычку, когда мы созванивались по видеосвязи, и назвала явным признаком того, что я слишком много времени провожу одна.

Накануне Хелене позвонил коллега Фенны. Он держался неловко, робко, не знал, стоит ли вообще что-то говорить. Хелена отмахнулась от его сомнений и велела выкладывать все. По его словам, Фенна потерялась на территории университета. Ее нашел студент и привел на ресепшен.

Фенна сказала, что это ерунда. Просто закружилась голова после поездки на велосипеде. Ошиблась коридором и сама не заметила, только и всего. С ней все в порядке, врач не нужен. «Вы хотя бы представляете, какой работой я занимаюсь и насколько она тяжелая?»

Мы попросили Эрику заходить к ней без предупреждения — проверять, как она. Сначала казалось, что все в порядке, рассказывала Эрика. Потом в глаза стало бросаться то одно, то другое. Неловкие движения, долгие паузы в речи. На кухне пахло чем-то кислым. Фенна предложила Эрике чай, но, потянувшись за чайником, вдруг замерла. И так молча простояла больше тридцати секунд. «Прости», — сказала она наконец. Чайных пакетиков не было. Шкафы оказались пустыми. Открыв холодильник, Эрика нашла там лишь пачку прокисшего молока. «Я как раз хотела выкинуть, — оправдывалась Фенна. — Надо перестать уже покупать молоко, оно слишком быстро портится, нет смысла его брать, когда я живу одна».

Наконец, после долгих уговоров и в основном только ради нашего спокойствия, Фенна согласилась сходить к врачу и сдать кровь на анализ.

Звонок разбудил меня среди ночи. Я подумала, что это Хелена, и собралась с духом. Но услышала голос Эми:

— Я поговорила с директорами — и это не в моих силах. Я имею в виду допуск для тебя.

— Ну все равно спасибо.

— Ой, ты спишь, да? Я тебя разбудила. Постоянно забываю, что люди работают в разных часовых поясах.

— Да нет, все в порядке, правда.

— Ладно.

— Но, э-э…

— Да?

— Ты позвонила просто… в смысле, просто насчет…

— Есть еще кое-что.

— Ага.

— Ладно. Меня это не отпускает с момента нашего разговора. Мы обсуждали тогда бульонную жизнь, и я кое-что вспомнила. Пересказала об этом коллеге — надеюсь, ты не против? — и она тут же ответила: «Великий фильтр». Ты же об этом знаешь, да?

— Эм-м-м, ну да… — Я зевнула, надеясь, что успела отвернуться от микрофона. — Если мы имеем в виду одно и то же. По сути, это ограничение возникновения жизни на всех планетах. Как я и сказала: одна планета пробилась через фильтр — Земля. И это чудо.

— А если нет?

— Хм-м?

— Ты говорила, что фильтр был давно, клеточный, связанный с ограничением энергопродуктивности; он ограничивал размер и сложность организмов.

— Ну да.

— А если он появился позже?

— Когда — позже?

— Намного. Что, если мы неправильно понимаем масштабы и на самом деле фильтр появился спустя миллиарды лет? Технологический, а не биологический.

Я сжала пальцами переносицу, сосредоточилась.

— То есть мы его еще не преодолели? Это ты хочешь сказать? Что Земля — не единственный пример жизни после фильтра, а одна из бесконечного множества планет до него?

— Да.

— А почему тогда молчание? Если жизнь так легко попадает в космос, если в нашей галактике этого достигли миллиарды планет, тогда где же все?

— Мы вышли в космос, но его до сих пор не исследовали. Все еще сидим взаперти в своей Солнечной системе. Может, на других планетах то же самое.

— То есть… фильтр внедрен в инновации, которые позволяют

дальние

исследования?

— Ну ты понимаешь, к чему я клоню, да?

— Потому что мы случайно наткнулись как раз на такую инновацию пять лет назад здесь, на Земле. И ты хочешь сказать, нам нельзя пользоваться этим двигателем? Нельзя ничего исследовать?

— Я не принимала бы это близко к сердцу — в ЛРД об этом постоянно говорят, приучаешься не забивать голову. Просто подумала, что мысль интересная.

— Настолько интересная, что позвонила мне в полночь.

— Ой, Ли. Прости.

— Ничего. — Я уже сидела на кровати. Сейчас, когда темнота скрадывала расстояние, я чувствовала себя особенно близкой с Эми. — А мне даже нравится. Мы не видели и не слышали ничего из других миров, потому что покинуть пределы планеты — значит подписать цивилизации смертный приговор. Жизнь либо сидит у себя, либо гибнет там. Это, правда, все равно ничего не объясняет — мы никого не видим, потому что никого увидеть нельзя. Порочный круг. И непонятно, почему освоение космоса несет нам всем погибель.

— По-моему, это-то как раз понятно. В технологии есть что-то, что на момент открытия не заметили, — какой-то теневой аспект.

— Теневой аспект? Вот вы чем там, в ЛРД, целый день занимаетесь?

— Ну… наверное, можно сказать, что если у нас все получится и мы начнем по-настоящему исследовать космос, то теория будет опровергнута. Фильтр если и был, то древний, клеточный. И это хотя бы успокаивает.

— Может быть. Дополнительная причина продолжать исследования. Если, конечно, он не возникнет еще позже. В смысле, фильтр. Не сама технология, позволяющая исследовать космос, а то, что мы найдем, когда войдем в контакт… когда попадем туда.