Страница 38 из 136
Было еще рано, но солнце уже ослепляло. Для короткой перебежки до машины пришлось надеть темные очки. Лобовое стекло было тонированным и смягчало оттенок асфальта до голубого. Алекс сказал, что до Риджкреста два часа пути. Мы выехали на шоссе 178 и двинулись на восток. Мимо проплывали удивительные пейзажи, совсем не то, чего я ожидала: огромные горные хребты, припорошенные серым и голубым над линией леса, рощи гигантских дубов, в сравнении с которыми дорога и машины казались карликовыми. Кристально чистые реки, слишком голубые, чтобы быть настоящими. На пропускных пунктах по обе стороны Национального парка мы не выходили из машины — только открывали двери, показывали ноги, после чего сотрудники осматривали заднее сиденье и багажник, промывали шины водой из шланга, а воду собирали. Вирусные эпидемии напрямую объясняли действием инвазивных видов, и эти надоедливые меры предосторожности существовали уже давно. Мне не нравилось показывать людям свои ноги — я считала их слишком большими. Переживаю об этом с самого первого раза, когда я разделась с другим человеком и незнакомые тела пытались освоиться друг с другом. Я ждала, что кто-нибудь из охраны прокомментирует мой размер или хотя бы удивится. И при этом меня раздражало, что я забиваю голову такими мелочами и что всем видно, как я волнуюсь, когда хочется показать, что вовсе не волнуюсь. Да кто мне этот охранник? Алекс, нечитаемый за щетиной и антибликовыми очками, развязал шнурки, разулся и выставил на показ ярко-синие носки в желтый горошек — совершенно неожиданные. Я представила, как он натягивает их утром: еще темно, хватает из ящика вслепую, не включая свет в спальне, чтобы не разбудить партнера.
Солнце забиралось все выше; до цели оставалось еще больше половины дороги, и возбуждение перерастало в тревогу. Я снова гадала, где буду жить, какой окажется квартира. Вводных было маловато: квартира, несколько ориентиров, лаборатория. Я пожертвовала всей своей жизнью — работой, домом, — чтобы отправиться туда, где не знала ни единой души. По правде говоря, работа стала лишь поводом. Когда я сообщила новости, Дана с трудом скрыла облегчение. Мне нравилось ночевать у нее, всегда иметь возможность прийти не домой, а в другое место. За три недели с тех пор, как я уехала из Амстердама, мы даже ни разу не поговорили.
— Будьте осторожнее на улице, — сказал Алекс. — Просто предупреждаю. На солнцепеке.
Я кивнула, слушая только вполуха. В сотый раз заглянула в телефон, обновила почту. Ничего.
Раньше я жила на другом конце города от Даны, ближе к университету. Двадцать четыре минуты на велосипеде. У Даны остался ключ — новому жильцу придется сменить замки. Там я жила с тех пор, как в прошлом году защитила докторскую. И подумывала остаться: работать в университете, ночевать у Даны, в месте, которое хорошо знала, — с бледными разводами от зубной пасты на эмали, волосками подстриженной челки на полу. Я закрыла глаза и прикусила нижнюю губу. Вдруг все происходящее показалось мне ужасной затеей. Еще можно вернуться, еще не поздно. Надо попросить Алекса остановиться. Но я и сама уже в это не верила.
Мы ехали по пейзажу в голубых оттенках, сочившихся через тонированное стекло, — череда сцен, к которым я особенно не приглядываясь, воспринимая скорее как виртуальные, искусственные картины на экране. Ты устала, ты проголодалась, ты прячешься в жалости к себе, потому что это проще и комфортнее, по-своему приятно и потому что это повод не задумываться о чем-то сложном и волнующем — например, о том, что за возможность тебе дают и к чему она приведет.
Дана знала, когда я вылетаю, и все равно не написала. Никто не написал. Дома было шесть утра. Хотелось, чтобы после такого долгого пути она — да кто угодно — не спала и скучала по мне. Никто не заметил отсутствия моих мелких привычек, и меня это ранило. Я перемещалась из одного места к другому — через комнату, в дверь, мимо стола, — носила их с собой и все равно оставалась без внимания. Каждый заслуживает внимания. По каждому, когда его нет рядом, нужно скучать — из-за того, что он носит в себе, из-за особых свойств, отличающих его от других, сформированных благодаря тому, что он делал и что видел. Когда кто-то уходит — пусть даже недалеко, за дверь, за стену, и даже если еще слышны его шорохи, — все равно нужно скучать. Когда мы уезжаем, когда мы там, а не тут, это должно потрясать. Отъезд — это напоминание, что все возможные мысли существуют в материальном пространстве, что сначала они есть, а потом их нет, и это удивительно и одновременно невыносимо.
— Пять минут, — объявил Алекс.
Я подскочила, огляделась.
Обочина выглядела бледно, все краски словно выцвели. Мы внезапно оказались в городе, параллельные улицы переходили в безликие пыльные равнины. Ряды коммерческой застройки сменялись выжженной полупустыней. Я не осознавала, что вижу, и воспринимала сменяющиеся образы скорее чувствами, чем умом. На загадочных зданиях поблескивали солнечные панели, над пустыми улицами поднималось марево.
— Вон там, — кивнул Алекс, — та ограда. Здания за ней и летные полосы — это «Чайна-Лейк».
— Прошу прощения?
— Военная база «Чайна-Лейк». Там вы будете работать.
— Нет, я в институте. Он частный, не военный.
— База одна и та же, — ответил он. — Неважно, вас все равно туда не допустят еще несколько дней. Сперва отвезу вас в вашу квартиру.
Квартира оказалась меньше всех моих прошлых: потолок — ниже привычного на несколько сантиметров — создавал ощущение несоразмерности, будто я хожу под углом, и напоминал о моем росте. К пространству здесь подошли творчески: раму кровати сделали пустой, ящики встроили прямо в стены. Несмотря на тесноту, все выглядело удивительно просторно и нематериально, будто у всего обнажена атомная структура. Предметы в квартире, с которыми я буду жить, в этом смысле не вполне существовали.
Рабочий стол в спальне, кухня открытой планировки с двумя черными металлическими стульями у стойки. В ванной — микродуш, такой крошечный, что в нем толком не развернешься, а заходить приходилось пятясь; раковина висела прямо над унитазом — наверняка не по правилам, чистоты здесь не будет никогда. Зато ничем особо не пахло. А закрытые окна и раздвижная дверь маленького балкона давали эффект почти идеальной герметичности — лишь откуда-то из глубины стен доносился приглушенный, далекий звук.