К вознесению

Два

Усталость, рассветное небо, атмосфера аэропорта доводили меня до слез в любой момент, при малейшем поводе — расстроенное лицо ребенка, банальная реклама, — и сделали первую часть полета довольно трудной. Фенна не встала меня провожать — мы об этом договорились. Я выезжала слишком рано. Такси до вокзала забирало меня в 5:20. Мы попрощались накануне вечером, я поблагодарила ее за прошедшие три недели, мы быстро обнялись, и она отстранилась: тело колибри, неловкое и маленькое, гудящее от энергии, мыльный аромат от кожи, маслянистый — от серо-белых волос. Я хотела сказать что-то еще, что-то большее, но она нетерпеливо кивнула, и я замолчала. Мы посмотрели друг на друга в последний раз — и она ушла к себе в комнату.

В поезде, уносящем меня из Роттердама, я вспоминала подробности последних трех недель — недоеденную еду под пленкой в холодильнике, сырой коврик в ванной с отпечатками ног Фенны, белье, которое сушилось на свету у высокого кухонного окна. Я оглядела вагон в поисках, чем бы себя отвлечь; сложила руки на спинке кресла перед собой и уперлась в них лбом, жалея, что время тянется так медленно.

В аэропорту я подчинилась течению: его работники меня направляли, очередь влекла через гейты, меня сканировали тепловизоры и термометры; в конце концов я уселась на неудобное сиденье в ряду таких же, вцепившись в ручную кладь так, будто это драгоценнейшая вещь на свете. Два рейса: одиннадцатичасовой — в Калифорнию и короткий внутренний — через штат. Больше я ничего не знала и даже не могла предположить, отчего становилось лишь хуже. Я не представляла, как будет выглядеть моя квартира, насколько удобной окажется кровать, поэтому путешествие казалось неуравновешенным, я будто вылетала без цели, двигалась все дальше и дальше без надежды на остановку. Все рисовалось в мрачных красках — я рисковала, согласившись на работу, о которой мне толком не рассказали; я оставляла позади людей, за которых несла ответственность. Вспомнилась Фенна в голубой ночнушке — то, как она рассеянно скребла дуршлаг в три ночи. Я переживала, что выбила ее из колеи, навсегда что-то вывихнула в ее жизни, и наследием наших трех недель станет нескончаемое одиночество — которого не было бы, если бы я никогда не заявлялась на ее порог. Я знала, что драматизирую, преувеличиваю важность короткого периода и своего общества; знала, что через пару дней, самое большее через неделю, она обо мне забудет и заживет, будто я и не приезжала. И все-таки я волновалась, сомневалась, правильно ли поступаю. По негласному соглашению с Хеленой одна из нас должна была находиться рядом с матерью — мы не могли бросить ее сразу обе. Конечно, в таких словах мы это не проговаривали — если вообще проговаривали, — но я понимала, что Хелена недовольна моим отъездом в такую даль: сначала она мучила меня расспросами о новом работодателе, на которые я не могла ответить, а потом устроила молчанку и не брала трубку. Уже скоро мы трое будем жить в разных часовых поясах, на разных широтах; куски океанов разделят нас во времени. Останется два, от силы три часа в день, когда мы все не спим, — обвинение нашей семье, доказательство того, как сильно мы отдалились друг от друга.

И все же мне следовало сосредоточиться на том, куда я лечу, на новой жизни, на работе, о которой я всегда мечтала и которой считала себя недостойной. Когда мне пообещали практически неограниченное спонсирование моих исследований, это решение стало чуть ли не самым легким в моей жизни, хотя я ничего и не знала о спонсорах. Фенна не хотела бы для меня альтернативы — мира, где я и дальше работала бы в университете, сожалея об упущенной невероятной возможности. И, сидя в зале вылетов, глядя на табло, крепко сжимая ручную кладь на коленях, я пыталась утвердиться в своем решении, проникнуться им, прочувствовать радость от начала новой жизни. Я вспомнила «Индевор», где все началось, но сколько бы ни концентрировалась на подъеме подводного аппарата с материалом из невероятных пучин, в мысли постоянно вторгался образ Фенны, возвращая меня в детство и напоминая: все это — бесплодный побег, каждый раз, когда я пытаюсь отодвинуть прошлое на задний план, я добиваюсь только противоположного. Работа, моя одержимость происхождением и образованием жизни неизбежно возвращали меня к тому, от чего я сбежала; наверное, хорошо хотя бы, что, несмотря на неприглядные обстоятельства, плоды моих трудов все-таки чего-то стоили.

Те же проверки мы прошли еще раз, приземлившись, — либо это были символические действия, либо они считали уязвимым сам самолет: что микрофауна просачивается через обшивку, и наша кожа и одежда выпачканы жизнью, прихваченной на небесах. Пройдя все процедуры, я подошла к будке паспортного контроля. Чиновник за плексигласовой перегородкой, изучая документы в моем телефоне, неторопливо спросил:

— Цель посещения страны?

— Работа особой важности. Я подрядчик НАСА.

Не совсем так, но сформулировать лучше я не могла. Объяснять, что на самом деле это не НАСА, а группа сразу из нескольких агентств, необязательно, а может, и вообще запрещено договором о неразглашении.

После «Индевора» мы с Эми оставались на связи, и предложение поступило через нее. Когда корабль пришел в порт, нас встретило судно министерства здравоохранения, и приказали оставаться на борту, а затем переправили в отель, где оставили на двадцать один день в карантине — избыточные меры из-за нашего контакта с еще не опознанными веществами из гидротермального источника. Тот период, в течение которого мы обсуждали свои открытия в экспедиции, и посеял семя, выросшее теперь в мою новую работу.

Второй, короткий, перелет в Мидоус-Филд был уже рутинным, все процедуры я проскочила быстро. Как только я вышла, ко мне подошел худой мужчина в джинсах и рубашке поло.

— Доктор Хазенбос? Ли-Энн?

— Ли. — Я сдержала себя и не протянула рефлекторно ладонь для рукопожатия, напомнив, что все еще нахожусь в зоне аэропорта. Мужчина — старше, чем казался, — улыбнулся: должно быть, он к такому привык.

— Алекс, — представился он. — Вам что-нибудь нужно?