К вознесению

Двенадцать

В зале было около дюжины человек. Я посмотрела на время: 3:28 — почти все спали, а новости только-только пришли. Феликс вкратце их пересказал. Операторы каким-то чудом восстановили контакт с аппаратом, уже опустившимся на глубину в девять тысяч метров, преодолев границу между сумеречным и хадальным слоями. То, из-за чего пропала картинка, каким-то образом замедлило движение аппарата. Меньше получаса назад пришло новое изображение, и операторам пришлось пересмотреть свое понимание произошедшего. Если «Сцинтилла» еще снимает, то значит, объектив не разбит. Новая теория заключалась в том, что сбой электроники закоротил платы и прервал передачу данных на корабль.

— Но что могло повредить проводку? — спросила я.

— Не знаю — что-то ведь ударило аппарат?

— Но что?

— У тебя есть варианты получше?

Полученные наконец снимки оказались пустующими. Ни единого признака жизни. По крайней мере, жизни видимой; а ведь глубины должны кишеть микроскопическими облаками. Воцарилось разочарование из-за отсутствия визуальных подтверждений, что ниже хадальной зоны водятся позвоночные. Но, разглядывая четвертый снимок, я чувствовала далеко не разочарование. На стене аудитории плыли белые блоки — обломки карбонатных глыб, отколовшиеся от минеральных башен в глубинах источника. Мы продолжали наблюдать. В полной тишине одна картинка сменялась следующей.

— Это все, — объявил Стефан. — Боюсь, больше снимков нет. Но мы только что получили новые данные радара. Это сканирование, как вы помните, должно быть надежнее, потому что оно проводилось с большей глубины и с учетом характеристик воды, — показывает еще двести.

— Двести метров? Значит, мы почти на месте, достигли дна.

Снова странное ощущение, трепет и невесомость у меня в животе, покалывание в ладонях.

Стефан покачал головой.

— Не метров. Километров.

Было уже поздно, и на нас свалилось слишком много всего, чтобы теперь думать о сне. Двести километров — очевидная ошибка, но что могло ее вызвать? И какая там глубина на самом деле? Новость распространялась, появлялось все больше людей, из-за стен доносились шаги и голоса. Опустившийся за ночь туман откладывал рассвет. Снаружи все было безмолвным и серым. Мачта скрипела, палуба качалась. Со всех сторон картина выглядела одинаково: лишь ближайшая к борту вода, ни глубины, ни перспективы. Без солнца я не могла сориентироваться, нас будто окутала пелена. Наконец, сразу после семи, солнечные лучи начали выжигать дымку, постепенно раскрывая утро. Добавлялась деталь за деталью — творение становилось все более впечатляющим, — море расширялось, простиралось все дальше, пока наконец не соприкоснулось с небом на горизонте.

Я заварила кофе, разогрела закуски. Внутри «Индевор» сиял мягким, зыбким светом. Наполняя до краев кружки, раздавая горячие булочки, я собирала реакции на новость. Стефан и его операторы предполагали, что во время очередного сканирования глубины произошел дополнительный световой фидбэк. Из-за электрических неполадок аппарат выпустил больше света, чем планировалось, и вместо того, чтобы замерять время каждого светового эха, началась цепная реакция — каждое отражение прибавлялось к предыдущему. Поэтому мы увидели сумму множества световых сигналов, а не один, указывающий истинную глубину.

Вернувшись к работе, я поняла, что за однообразным и предсказуемым делом мне проще думается. Труд, хотя и урывочный, освобождал разум, и тот блуждал без направления, поднимая на поверхность новые впечатления и мысли. Я тут же принялась размышлять о магнитных полях. Выходит, аппарат видел галлюцинации, присылал данные о выдуманных глубинах. Конечно, впадина не может уходить под землю на двести километров. На данном этапе сканирование глубины — хоть сонаром, хоть радаром — только сбивало с толку. Аппарат способен показать бесконечную глубину, соизмеримую с петлей Вселенной. Но вот причина ошибки по-прежнему оставалась интересна. На большой глубине в Марианской впадине тоже наблюдалась необычная магнитная активность, и хотя для воздействия на такой аппарат активность должна быть немаленькой, это в принципе казалось возможным объяснением. На дне впадины обнажилась мантия, состоящая из расплавленных железа и никеля, которая создает магнитное поле планеты. Так ли глупо предполагать, что сам гидротермальный источник и вызвал магнитные помехи, запутал подлодку, закоротил ее платы?

Я задумалась о том, как мы впятером слегли после погружения: странный опыт в воде, температура, потеря аппетита и равновесия, тяжелое расстройство желудка, общая спутанность сознания. Стефан говорил о «хадальной лихорадке», которая наблюдается при первом приближении к подобным местам; сперва я решила, что это психологическое явление. Потом, сжимая живот, корчась и ворочаясь в постели, вспомнила об археях-экстремофилах, что обитают у нас в нижней части живота и родственны разновидностям, живущим в километрах под нами. Не могла ли магнитная волна — та же самая, что повредила аппарат, — повлиять и на организмы внутри нас? Не могли ли наши трепет и возбуждение отчасти быть результатом их взаимодействия с магнитным полем — и не потому ли мне так хотелось вернуться назад?

В иллюминаторы струился солнечный свет. Небо на востоке полосовалось красными, розовыми и пылающе-оранжевыми оттенками. Нас потянуло на палубу — наблюдать в тишине за расцветающим утром, любоваться огромностью вновь открытого горизонта. Небо было спокойным, волна — низкой, мгновение — невыносимо идеальным, невыносимо неподвижным.