К вознесению

Мы снова столпились в аудитории, наблюдая, как в полуночной зоне ползают призрачные, зернистые серо-белые блики от луча подводного аппарата. Мой разум переполняли фрактальные губки и построенные целиком на повторениях вытянутые существа, напоминающие древесные листья, самоподобные организмы, снова и снова заявляющие о себе со времен Авалонского взрыва — первого излучения многоклеточной жизни. Но на самом деле я почти ничего не видела. Все, что мы могли разглядеть, — то есть все живое, а Урсула, специалист по китовым, считала, что там могут обитать и крупные позвоночные, — питалось в первую очередь археями и отфильтрованным органическим туманом из тел, разорванных в фотической зоне. Аппарат чуть повернул, белый луч пролился во внешнюю тьму на неизмеримое расстояние — два метра или двести, — и я увидела проблески крошечных частиц, микрокосмы некогда единого целого, мясное облако, которое кормило мрачную жизнь здесь и ниже, в сумеречной и хадальной зонах, и даже ниже хадальной, ниже преисподней, если такое место вообще существует. Я размышляла о щедрости проницаемой жизни, глядя на, как мне казалось, разложившийся в воде организм того, что раньше жило, чувствовало, обладало собственными желаниями. Смерть порождает жизнь. Глупо, но меня это трогало; самопожертвование всего живого, всего, что превращается в дымку. Кремнекислотные частицы, что опускаются и этим позволяют подняться тем условиям, благодаря которым образовался океанский источник. Скелеты и раковины диатомей и кокколитов тонут, миллиарды лет закладывают основу из мела и известняка. Безмолвный климат тела пронизывает океан и атмосферу, поддерживает новую жизнь, продолжающуюся жизнь, приносит…

Все остановилось. Все умерло.

— Черт! — выкрикнула Эми.

Экран стал кромешно-черным, а зал, в свою очередь, погрузился в непроглядную тьму. Засветились голубые пятнышки телефонов, зашептались люди; кто-то нашел выключатель. Не сбой электрики — на корабле ничего не отключилось. Не поломка проектора. А значит, дело в самом аппарате, в «Сцинтилле» — связь с ней пропала, пока она проходила только верхние слои полуночной зоны.

Мы воспроизвели запись снова — будто притворялись, что это неправда. Я и Феликс ушли на кухню накрывать на стол. Еда помогла. В следующие часы царило замешательство: слухи, попытки объяснить, что произошло, противоречивые данные — все разжигалось отсутствием четких заявлений со стороны Стефана, Эми и операторов «Сцинтиллы», запершихся в рубке. Самый красочный слух — что в аппарат что-то ударило и разбило камеру, защищенную укрепленным плексигласом. Кое-кто говорил, что миссии конец, теперь остается ее только отменять. Эта мысль — о возвращении — была сокрушительной; я оказалась к ней не готова. Другие говорили, что потерян только визуальный контакт, и, хоть это тоже большой удар, на нашу задачу измерения абсолютной глубины это никак не влияет. Под вечер Стефан собрал нас в аудитории и объявил: пока мы в точности не установим, что произошло, новые погружения запрещены.

Фенна никогда не вела себя как мать в традиционном смысле этого слова. Близость доставляла ей дискомфорт (например, я не помню, чтобы мы хотя бы раз обнимались, даже на секунду). Я всегда себе объясняла просто: это неизбежное следствие ее математического склада ума. Фенну притягивала бесконечность, ледниковое спокойствие совершенной и четкой реальности за пределами организмов, за пределами материи. Это ее успокаивало, было понятной и привлекательной альтернативой отчаянного и разочаровывающего непостоянства всего живого.

Вообще-то она никогда не одобряла то, чем я занималась. Помню, как, когда мне было лет тринадцать, она спросила, уверена ли я в выборе предмета для изучения. Сначала я воспринимала это как критику и очередное подтверждение моего одиночества, а теперь задумываюсь, не пыталась ли она на самом деле подтолкнуть меня к своему миру, к математике или физике, которые позже выбрала Хелена. Мы тогда отправились на редкую прогулку. Выйдя из парка, попали в лесок и задержались у ручья. Мы наблюдали за тем, как несется и пенится вода, и тут она повернулась ко мне:

— Ты знаешь о тихоокеанском лососе?

—

Знаю?

— Да. Из уроков. Или из книг. Нигде не натыкалась?

— Не припомню. — Приготовившись защищаться, я сложила руки на груди. — А что?

— Он интересный. Ты скоро о нем услышишь. Лосось вылупляется из икры в таких вот ручьях, а потом мигрирует в океан. Когда же он готов к нересту, он преодолевает огромные расстояния, чтобы вернуться в родной ручей.

— В тот же самый?

— Да.

— Невероятно. — Меня поразил этот факт, но еще более странным было услышать его от Фенны.

— Да, — сказала она. — Но это не все. Спустя недели после нереста их тела размягчаются — и разлагаются. В том же самом ручье, насыщая при этом воду питательными веществами, чтобы ими кормился молодняк.

— Что-то вроде каннибализма?

— Пожалуй, в каком-то смысле. — Она улыбнулась. — Знаешь, не так-то просто быть родителем. Надеюсь, ты это понимаешь. Но я сейчас говорю не просто о семьях, детях; я говорю обо всех. Каждый человек — родитель. Вот что значит стареть —

катастрофическая сенесценция

[7]. Вот что значит умирать. Становиться родителем. Растворяться в ручье.

Дальше мы шли молча.

Хуже всего в побоях было подозрение, что Фенна могла бы их прекратить, но не прекращала. То, за что я цеплялась годами, единственное доказательство ее любви, — руки Фенны на моих больных костях по ночам, — на самом деле могло его только ненароком раззадоривать. Я мучила себя мыслями о безмолвном враче, который помогает истязателям, поддерживая в жертве жизнь и сознание. Это ужасно, это мазохизм, и я не могу в это поверить. Если забота Фенны и правда позволяла Герту избивать меня дольше, то это все равно не отменяет той любви, которую я чувствовала. Не может отменять. Фенна поддерживала меня, зная, что однажды я сбегу от отцовского насилия.

— Ты как?

Я подняла глаза и увидела, что в меня вглядывается Стефан.

— Нормально. Просто задумалась. Семья, знаешь.

— Если захочешь поговорить…

— Спасибо, — ответила я, выдавив улыбку. — Все хорошо.