Страница 26 из 136
Одиннадцать
Я заглядывала в воображаемые пучины, на дно впадины, бурлящее археями и бактериями, что кипят в газах, вырывающихся из разверстой земли, — начало цикла преображения. Возможность жизни, переход минералов в органику, творение вещей в буре ощущений — тех, что стремятся к бесконечности и лишь на миг отделяются от своего окружения перед тем, как снова распасться на отдельные элементы. Я сделала вдох, почувствовала спазм в животе: тревога, несварение, остатки болезни, подцепленной в воде. Я схватилась за живот, подавила боль и оглянулась на корабль, на низкие крыши палубы, на аккуратные двери, закрывающие уютные каюты. Показала остальным дайверам пальцами «окей», оттолкнулась от кормы и свалилась в воду.
Нами что-то овладело — тяга, страсть, потребность вернуться. Это было нечто машинальное, непроизвольное — магнитное притяжение, тащившее нас туда снова и снова. Пока аппарат уходил все глубже, мы впятером успели нырнуть несколько раз. Теперь — и несмотря на прежние симптомы — мы не испытывали ни трепета, ни сомнений.
Восторг. Словами не описать, что я видела и чувствовала, когда опускалась и наблюдала за первым этапом погружения аппарата — в фотической зоне над овальной расщелиной. Я не боялась. Я натянула на себя костюм, оттолкнулась от кормы — и носилась в светлой воде, сколько позволял кислород. Потом лежала на палубе: грудь быстро вздымалась и опускалась, в голове кружились образы. В ожидании следующего погружения вытиралась и уходила в аудиторию, где по указанию Эми транслировался — почти в прямом эфире — путь «Сцинтиллы» под нами.
Правда, мы ничего особенного не видели. Аппарат то и дело застревал, запутывался в свободноплавающих водорослях. Но он был этому обучен, успешно выбирался, и Эми каждый раз радовалась, как гордая мама. Даже в середине фотической зоны вода была непрозрачной. «Сцинтилла» включила яркое освещение, и весь зал засиял. Я теряла терпение, решила снова выйти на воздух, посмотреть с палубы, где уже собралась небольшая компания. Хотя мы ничего и не видели — аппарат ушел на сотни метров, — наблюдать было приятно. Из-за этого четвертого запуска, в который планировалось достичь хадаля, приостановили всю второстепенную работу, на палубе царила атмосфера оптимизма и непринужденности — лишь с легкой примесью прежнего напряжения.
Поддаваясь притяжению воды, я одновременно и так же невольно погружалась в свое прошлое. Я возвращалась в океан — и к детству в Роттердаме, к беспричинным побоям Герта, к ночам, когда Фенна исцеляла, мяла меня, возвращала как могла. Я смотрела на те события, будто они происходили с другим человеком, и жалела этого персонажа, как жалела бы незнакомку. Однако эта незнакомка сформировала личность, которой стала я. Сидя на полотенце под солнцем, я не хотела задумываться о связи с ней, отказывалась ее признавать.
Я противилась тому, что меня так просто объяснить, но не могла не подозревать, что в ней есть доля истины. Отчаянно хотелось, чтобы моя жизнь была делом моих рук, чтобы мое нынешнее поведение не сводилось к тому, что случилось там, в детстве. Заплывы в Ньиве-Маас были реакцией на побои Герта, впервые подарили мне надежду. Погружение в воду стало прежде всего бегством — и, возможно, в каком-то смысле оставалось им до сих пор. Может, то, что я считала целью и академическим интересом к происхождению и развитию клеточной жизни, на самом деле было чем-то мелочным, попыткой спастись от собственной истории, но одновременно и замаскированным исследованием. Что, если я не столько изучала происхождение жизни, сколько, к сожалению, продолжала копаться в своей биографии. Открыв глаза и с трудом поднявшись на ноги, я снова смотрела с палубы на ультрамарин, на отраженный от синевы солнечный свет, режущий глаза, вспоминала о формах жизни, которые изучала, о своих подозрениях насчет того, что кроется в источнике под нами, — о тех же организмах, что населяли мое тело и делали материальной боль в моем детстве. В каком-то смысле они были физическими элементами, которые сопровождали и воплощали ту давнюю драму, когда девятилетняя я обнимала больной живот на следующий день после избиения. Но не только — их назначение было бесконечно разнообразнее: они казались мне источником как ужаса, боли, так и радости, азарта. Источником всего внутри и вне нас, до и намного позже того, как мы уйдем. Изучая эти организмы, я вынужденно признавала, что мы — родня. Да и как иначе, ведь от них я произошла. И если быть честной до конца, мне пришлось бы признать и то, что мой разум — мой «характер», как я его называла, все еще наивно представляя его своим творением, бесконечно регрессирующим циклом, — не что-то отдельное, не что-то отрезанное от меня. Путаясь в его зарослях, я смотрела в воду глазами, рожденными в ней же несколько миллиардов лет назад. Это бросало мне вызов, это ставило на место, это провоцировало, но в то же время вселяло в меня страсть продолжать, не останавливаться, заниматься исследованиями как можно дольше, до конца моих сознательных дней.