К вознесению

Тринадцать

Тот период ощущался выпавшим из времени. Мы не видели суши неделями. Не видели огней других судов, следов самолетов в небе. Нас покинули даже крачки. «Индевор» покачивался на воде — в давящей жаре дня и во влажной, удушающей, иссиня-черной тьме ночи. Не верилось, что где-то продолжается обычная жизнь, что если проплыть в любом направлении, то увидишь здания, дороги, огромные шумные пространства, где люди живут своей жизнью.

Аппарат продолжал погружение, пусть и медленнее, чем прежде, и показывал глубину то в десять, то в одиннадцать тысяч метров. На двадцать седьмой день нашей экспедиции, во вторник, 11 июля, в 16:43, он достиг одиннадцати тысяч метров — уровня предполагаемой глубины Марианской впадины, на который еще не заходили никакие другие исследователи. Мы царапали дно мира. Эми объявила об этом притихшей, битком набитой аудитории и заслужила взрыв аплодисментов.

На этой глубине перед операторами вставала дилемма. Как Эми объясняла ранее, аппарат практически автономен. И хотя его действия нельзя контролировать, у него можно отключить автономное управление, чтобы поднять. Вопрос заключался в том, делать ли это сейчас или на тринадцати километрах — медленно вернуть аппарат и извлечь из него кладези данных, — или же позволить ему продолжать путь. Опуститься до тринадцати километров тоже не так-то просто: аппарату придется выдержать невероятное давление в тысячу сто атмосфер. Рассказывая об этом, Эми поморщилась, словно на себе испытывала чудовищную силу, медленно и неизбежно сжимающую «Сцинтиллу». Никто не знал наверняка, сколько еще выдержит аппарат; это, кроме прочего, и должно было выявить испытание. Догадки, конечно, имелись, но на то они и догадки. Поэтому Эми, ее команда и все остальные на корабле разрывались между желанием спасти миниатюрную подлодку — наше странствующее око, наш светоч, что кружился и медленно сминался в пучинах, — поднять на поверхность и наконец забрать образцы и искушением оставить ее внизу, чтобы она и дальше терпела вес океана, придавливающий все ниже, дальше, за пределы хадальной зоны.

В тот день я осознала, что давно не видела Стефана. Скорее всего, сидел взаперти в своей каюте, отгородившись от всех наушниками, и ломал голову над чем-нибудь техническим, но я почему-то волновалась за него, хотела от чего-то защитить. И скучала — по нему, по его маниакальной энергии, по его рвению. Скучала по нашим дискуссиям, которые мы вели в начале экспедиции, уже как будто целую жизнь назад. Из-за всего, что происходило, Стефан отдалялся все больше, сосредоточенный лишь на погружении аппарата. Я редко видела его одного и жалела об этом.

Когда он наконец вернулся и собрал нас в аудитории, он выглядел иначе: глаза горели, дыхание было тяжелое, узкая грудь вздымалась под все той же мешковатой оранжевой футболкой, в которой я его впервые встретила. Он хотел сообщить две новости. Первая — подводный аппарат прошел шестнадцать километров и тем самым доказал, что кратер под нами не просто глубже самого глубокого места на земной поверхности, а глубже его на целых четыре с половиной километра. В этот раз аплодисментов не было — только ошарашенное молчание, слезы, а затем взрыв повторяющихся возгласов: «О боже, о боже!» Но Эми внимательно смотрела на Стефана, ожидая второй новости. Он же отвернулся от нее, не в силах взглянуть в глаза.

— Все кончено, — произнес он наконец. — Мы его потеряли, аппарата больше нет. Семнадцать тысяч двести. Контакт потерян.