К вознесению

Восемь

Команды работали медленно и методично: закрепляли лини на назначенных точках, следили, чтобы спуск был размеренным, продвигались по линии вперед на пятьдесят метров, подтверждали результат, начинали весь процесс заново в следующей точке. Таким образом форма впадины постепенно определялась. Они работали под зонтами от солнца, но лица все равно обгорели. Когда солнце было в зените, люди вернулись на «Индевор», заправились яичницей с беконом и черным чаем, поспали и отправились обратно. Не останавливались даже после заката, предпочитая работать в прохладе и в тишине под звездами, спали по сменам до рассвета. Наконец четыре «Зодиака» двинулись друг навстречу другу, что говорило о скором окончании, замыкании окружности.

По мере поступления данных Стефан очерчивал впадину на доске в аудитории. Я бегала между палубой и аудиторией, между океаном и его изображением, и видела, как все отчетливее проявлялась приблизительная картина. Форма — примерно овальная. «Овал Кассини», — так сказал Стефан. Пока команды заканчивали описывать необычно большой периметр, волнение постепенно улеглось, сменившись тревогой. Мы встали на самом краю, и наш корабль, покачивающийся на спокойной воде, казался меньше, беспомощнее, чем раньше. Меня вдруг поразила мысль: мы ведь почти ничего не знаем об этом месте, нам может грозить какая-то опасность, а мы безрассудно на нее напрашиваемся.

Никто не мог объяснить данные Карлссона, снятые в восемнадцати километрах от края, то есть даже не в центре расщелины, где глубина должна быть наибольшей. Очевидно, это какая-то ошибка; вода здесь необычная, вот и задерживает эхо звуковых волн, а значит, сонар бесполезен в принципе. Во время обеда я пользовалась своей невидимостью, юркая между столами и кухней, и наблюдала, как обычно приглушенные разговоры перемежаются всплесками энергичных догадок. Ник сказал, что, по опыту его фирмы, в районе гидротермальных источников обнаруживаются никель, кобальт, железо и марганец. «Не могут ли химические вещества и минералы искажать сигнал сонара?» — спросил он у Эми. Та пожала плечами. Хотя бы начало теории, рациональное объяснение сбоя, но наши нервы это не то чтобы успокаивало.

Форма и масштабы впадины вызвали немало разговоров. Разве природный процесс мог привести к такому? Особенно взбудоражился Стефан. Убрав на столах, я поднялась на палубу и увидела там его с Эми; он поманил меня. Его зрачки расширились от всплеска адреналина.

— Ли, это чудесно! — На жуткую секунду показалось, что он меня сейчас обнимет. — Что за невероятное открытие! — воскликнул он, напугав людей у другого борта.

— Да, да! — смеялась я.

— Это же меняет все! Это революция в клеточной теории. У меня столько вопросов! Какая глубина на самом деле? Что там? И насколько это место редкое? Вдруг есть целый класс «суперисточников», которые мы еще не открыли, или мы наткнулись на действительно исключительное явление? Нам почти ничего не известно о подобных глубинах, и я все думаю: а что, если это остатки

действительно

древнего события? Наследие невероятного катаклизма, произошедшего миллионы, даже миллиарды лет назад? Вдруг мы нашли, по сути, самое важное место в истории жизни нашей планеты? Колыбель, Эдемский сад?

— Господи, Стефан, — не выдержала я. Я не знала, что ответить на эту скоропалительную теорию. Так просто все не осмыслить. Но пока меня несло по течению его идей, Эми твердо стояла на земле.

— Это не может быть местом падения гигантского метеорита, если ты это имеешь в виду, — сказала она. — Иначе мы бы увидели примесь иридия в характеристиках, а ничего подобного, по нашим результатам, нет.

Стефан нетерпеливо отмахнулся от ее скептицизма.

— Ли, — обратился он ко мне. — Что думаешь ты?

— Я согласна, — ответила я, — это очень здорово. Но я пока не знаю, что и думать, все-таки мы еще не составили карту глубин, не проанализировали образцы.

— Да ладно тебе! Можно же пофантазировать?

— Ну, я сомневаюсь насчет астероидов и метеоритов…

Он ответил удивленным, а то и уязвленным взглядом.

— И позволь поинтересоваться: почему?

— По моему опыту, когда люди ищут причины в астрономии, они только отталкивают ответ. Это все равно что пожать плечами и сдаться.

— И… где же ты это видела?

— Ну, ты сам говоришь о первой жизни — возьмем панспермию[4]. Это же просто… ну, теория без воображения, понимаешь?

— Хочешь сказать, у меня нет воображения, Ли?

— Да нет! Я хочу сказать, его нет у тех, кто придумал панспермию. Она скучная. Почему всем хочется верить, будто жизнь прилетела откуда-то извне? Почему на этом настаивают? Что в этом такого романтичного? Почему жизнь не могла зародиться прямо здесь? Как мы обсуждали тем вечером, Стефан: жизнь и так уже экзотичная, и так уже необъятная и причудливая — и ни к чему добавлять ей экзотичности и говорить, будто она прибыла на метеорите.

Он улыбнулся:

— Значит, просто закроем глаза на тяжелую бомбардировку? Потенциальный инкубационный эффект разрытой почвы? Да ты ничем не лучше ее, — показал он на Эми. — Ну ладно, давайте согласимся, что исследовать, возможно, самую глубокую расщелину в мире — это хотя бы интересно?

Стефан рвался в бой. Метался по кораблю, босые ноги легко ступали по коридорам и согретой солнцем палубе. Его глаза, их яркая синева, роднили его с водой, притягивали мое внимание, и, когда мы вдвоем стояли снаружи, я то и дело переводила взгляд с океана на его лицо и обратно. Он вдруг словно помолодел. Порой, слушая его, наблюдая, как он размахивает руками, я замечала в его поведении признаки мании. Может, и ошибалась. Может, так выглядело счастье. Он был счастлив, что полная ответственность за все решения лежит на нем — разумеется, после консультаций. Это он заявил: вместо того чтобы ждать, когда «Зодиаки» обойдут периметр и только тогда отправятся к середине впадины, мы должны уже сейчас завести двигатели «Индевора», пересечь край, прийти к центру и обследовать ее с борта корабля. Другие возражали. Удивительно, с каким отпором люди встретили его предложение. Они не хотели отправлять туда «Индевор» преждевременно.