К вознесению

Семь

Я не могла уснуть всю ночь. Когда двигатели заглохли, тишина оглушила. Все стало четким и ясным. Темная вода — необычно спокойной, ни барашка. Я обошла палубу по периметру, слушая, как поскрипывает корабль. «Индевор» теперь казался меньше, уязвимее; болтался и дрейфовал в спокойной воде — мы словно вернулись в стародавнюю эпоху, пересекли океан, не представляя, что найдем на другой стороне.

Долго эта тишина не продлилась. Спустя минуты экипаж уже топал мимо меня по стеклокомпозиту, перекрикиваясь на русском. Я попятилась, зашла в стальную дверь и чуть не врезалась в Стефана. Он даже не остановился, увернулся с ворохом распечаток. Окликнул Карлссона, тот что-то гаркнул в ответ. Занимался рассвет, в коридорах гасли электрические лампы, и я неуверенно спустилась на кухню — пора было накрывать шведский стол. Хотелось остаться на палубе, где происходило все самое интересное, а не торчать внутри, наливая молоко в хлопья или фруктовый сок в стаканы.

Теперь, согласно собранию прошлого вечера, приоритетом стало нащупать края расщелины. Методы были проверены тысячелетиями. Я слышала глухой стук лодок «Зодиак», спускаемых на тросах, а затем и первые моторы — выезжали команды, вооруженные катушками с лотлинями. На каждой из четырех лодок уже медленно раскручивали тросы, чтобы замерить глубину, на которой лот коснется дна. Бухт хватало на четыре с половиной километра — достаточно, чтобы «нащупать» неожиданный провал. Так команды определят края расщелины и зарисуют ее форму. Методика, конечно, трудоемкая и грубоватая, к тому же существовал риск, что лот остановится прежде, чем уйдет на истинную глубину, но на сравнительно небольших глубинах она считалась довольно надежной.

В это время Эми проверяла напоследок «Сцинтиллу». Я заметила, как она сидит в коридоре в шортах и рубашке с коротким рукавом, волосы собраны в высокий узел, пальцы мелькают над клавиатурой ноутбука. Казалось, она находится в своей стихии, и я наблюдала бы за ней бесконечно, если бы не обязанности по кухне. Я до сих пор толком не видела «Сцинтиллу» и решила попросить Эми показать аппарат до первого спуска.

Позже «Сцинтилла» измерит глубину сонаром и радаром. А пока дайверы замеряли температуру воды, соленость и кислотность, чтобы правильно настроить аппарат. Сонар — штука ненадежная, но, по словам Эми, ошибки можно сократить, если откалибровать его с учетом характеристик воды. Что там живет, что ее составляет, каковы ее свойства. Мало просто принять скорость звука за стандартные тысяча пятьсот метров в секунду, потому что в разных условиях она меняется, а в океане каждый закоулок уникален. Поэтому, чтобы получить достоверную глубину, нужно заранее досконально знать место. Снова парадокс. Как правило, нельзя узнать ничего особенно нового — прогресс с самого начала ограничен инерцией, неспособностью разглядеть что-то за пределами нашего воображения. Короче говоря, мир можно увидеть только таким, каким уже его знаешь.

— Если в расщелине и существует что-то необыкновенное, — говорила я Феликсу, когда мы возвращались на палубу, — то нет никаких гарантий, что мы это поймем. Даже если оно проплывет у нас перед носом.

Об этом я и размышляла, ожидая на палубе и глядя на развернувшуюся кипучую деятельность. Спрашивала себя, что успела упустить в собственной жизни просто из-за ограничений своего характера. Если мы слепы ко всему, что может быть целой новой категорией, то и наши отдельные истории — не больше чем череда встреч по касательной с невыразимыми чудесами; и такой вывод казался правильным. Жизнь — это нескончаемые и неудачные попытки что-то понять. Мы приближаемся и тут же снова сворачиваем в сторону, уловив эту безымянную категорию, эту музыку, что доносится издали, из-за череды дверей, — глухой и гулкий бас, звук, омывающий тело.

Далекое жужжание, темное пятнышко на чистом горизонте — один из «Зодиаков» возвращался раньше времени. Я оттолкнулась от перил и двинулась по периметру; шум двигателя становился то тише, то громче в зависимости от препятствий между нами — спасательных плотов, оснастки, аварийного оборудования.

С лодки доносились голоса, перекрикивающие шум мотора. Я различила Карлссона — его густые волнистые светлые волосы узнавались на фоне черного планширя. Он был уже совсем близко, размахивал руками и кричал что-то Стефану — я не могла разобрать что. Кто-то с лодки бросил трос к «Индевору». Карлссон поднимал на борт оборудование для измерения глубины — что странно, ведь им еще предстояло обследовать новые участки. Я подкралась бочком и увидела, что он передавал не катушку с лотлинем, а сонарное устройство. Стефан подтягивал трос со строгим и встревоженным выражением на лице. И тут я все поняла. Карлссон не стал зарисовывать края расщелины; его команда отправилась прямиком в центр — предположительный центр, где-то за горизонтом. Без разрешения, не по плану. Отсюда и крики, и досада Стефана.

— Тридцать шесть! — орал Карлссон все громче и ближе, только это число, наконец выкрикнув его вопросительно, с ударением на последнем слоге. По изумлению на его лице я наконец догадалась, что это значит. Почувствовала, как число ударилось в меня и прошло навылет, оставив глубокое отверстие — я стала хрупкой в середине. Тридцать шесть — это глубина. Тридцать шесть километров. В три раза глубже Марианской впадины.