К вознесению

Стефан поднял вопрос в аудитории. Жужжал кондиционер, наша масса тел закрывала окна. Образовалось два лагеря. Одни, по примеру Стефана, хотели перейти черту. Другие, во главе с Ником, настаивали на осторожности: составление карты закончено на восемьдесят пять процентов, лодки вернутся через день-два, и логично сперва отправить на разведывательную миссию их. Кое-кому из нас эта позиция казалась мелодраматичной. Мы с Феликсом спорили часами, переходя из аудитории в бар на палубе, где в сгущающейся темноте необычно сильный ветер хлопал парусами и шумел, будто била крыльями большая птица. Я не удержалась и поддела Феликса:

— Думаешь, мы в опасности? Боишься, что корабль засосет на дно океана?

— Нет, Ли, — ответил он спокойно. — Я не думаю, что нас засосет. Я не думаю, что так здесь думает хоть один человек.

— А я не уверена. Мне кажется, многие испугались. Может, они и не верят в карлссоновские тридцать шесть километров, но они волнуются из-за того, что вызвало сбой. И предпочитают держаться подальше, засылая только небольшие команды. Не желают лезть туда сами.

— Или просто знают, что сейчас у нас хорошее положение? Мы многое уже понимаем. Мы знаем глубину. Мы откалибровали сонар, и его данные совпадают с теми, что дает лотлинь. Здесь мы на твердой почве, так зачем что-то менять?

Карлссон, как ни удивительно, высказался за осторожный подход. Учитывая характерный для него напор, я думала, что он возглавит штурм, но он вел себя спокойно, сдержанно и тихо заявил, что лучше подождать. Вернувшись тогда от впадины, он выглядел странно: ошарашенный, обожженный, с бешеным взглядом. Но решение в конечном счете оставалось за Стефаном, и после дебатов в аудитории и долгих совещаний с Эми, Карлссоном и Ником в рубке он объявил по внутренней связи, что теперь, когда осмотр периметра практически завершен, мы переходим к следующему этапу. В полночь мы заведем двигатели и пересечем черту. Остановимся приблизительно через восемнадцать километров от края впадины — там, где проводил свой замер Карлссон, — и начнем тщательное исследование центральной области.

Когда пол вздрогнул, а двигатели снова с лязгом завелись, я схватилась за раму койки и подумала, как же просто было бы оставаться на месте, никуда уже не плыть. Я жаждала движения — сама его отстаивала, — но теперь, когда мы стронулись, у меня сперло дыхание, засосало под ложечкой от неуверенности. Это ведь вовсе не обязательно. Еще не поздно передумать и вернуться.

Мы медленно продвигались вперед. Несмотря на кажущуюся неподвижность, все последние дни мы не стояли на одном месте, течение неумолимо нас относило. Мы с Феликсом вышли из каюты, поднялись — и обнаружили на палубе такую толпу, какую еще ни разу не видели за время путешествия. Почти все пассажиры не просто высыпали наружу и собрались у перил и смотрели вперед — они и выглядели иначе, серьезнее. Что-то их изменило.

— Приоделись, — обратил мое внимание Феликс, но остальные его слова потонули в шуме двигателей.

И в самом деле: большинство пассажиров были одеты официально. Я даже не сразу узнала Карлссона: длинные брюки, зализанные назад волосы. Словно прихожане на свадьбе в церкви. Люди выпивали, слышался смех, на флютах и бокалах бликовал свет. Атмосфера казалась натянутой. Феликс вынул из ведерка со льдом пару бутылок пива, и мы протолкались к краю, вызывая недовольные взгляды и неодобрение тех, кто был вдвое нас старше.

— Сколько еще? — спросила я.

— Четыре минуты, — ответила женщина, стоявшая рядом.

С каждой минутой звон бокалов и смех становились тише, и наконец остался только шум двигателей «Индевора» и плеск воды. 23:57. Люди высоко подняли головы. Они хотели пересечь черту в лучшем виде. Они нервничали и переживали, как и я, и вместо того, чтобы отсиживаться в каюте или, приняв снотворное, все проспать, а потом проснуться в той же спокойной синеве и делать вид, будто ничего не изменилось, будто они все еще в безопасности, они вышли, чтобы встретить неизвестность лицом к лицу, обретая уверенность в церемониале. Поэтому они пели, и пили, и вели сентиментальные беседы, одевшись как на религиозное собрание. Взяли себя в руки, словно могли защититься от неизвестного, сообща отразить его.

— Десять, — раздался голос — высокий, дрожащий, робкий.

— Девять, — подхватил Стефан уже увереннее.

— Восемь… — И голоса слились в хор.