К вознесению

Шесть

Ей не спится. Она выходит, слышит тихое похрапывание; минует комнату Марии. С трудом узнает Джорджтаун в лунном свете. Воздух теплый, густой, и она осознает свое дыхание. Она звучит как Ли. Она становится как сестра. Боже, вот к чему все пришло — воскресить ее, становясь ею?

Хелена поднимает взгляд. Не может не поднять. Вдох, выдох. Ли рассказывала ей — на палубе яхты в заливе Джакарты, в ночь, почти не отличающуюся от этой, — что, когда киты поднимаются из воды сделать вдох, они одновременно запоминают картинку: земные и астрономические ориентиры, важные для их долгих миграций. Вдох — это возможность, и то, что киты регистрируют созвездия, не намного удивительнее, чем речь, которую мы высекаем из воздуха. Хелена улыбается: этот пыл Ли — боже, он не знал пределов. Такой уж она была. Интересно, это хотя бы утешило ее в конце — и успела ли она вообще понять, что это конец? Видела ли она, как он наступает, — и, когда она осознавала свой последний миг, удовлетворил ли ее животный мир, а не просто утешил?

В их детстве был период где-то около двух лет, когда они походили друг на друга как две капли воды. На фотографиях их не различить. В эти два года они были близняшками. А потом Ли вымахала, и они отдалились. Ли очень старалась быть образцовой старшей сестрой, пыталась ее защитить. Но Хелена не нуждалась в защите.

На самом деле, когда им было уже около двадцати, это она стала типичной старшей сестрой; когда бы она ни приходила в гости к Ли, неизменно бралась за уборку: горы посуды, накопившаяся грязь на сушилке, использованные упаковки, чеки из супермаркета и давние газеты, захламляющие круглый кухонный стол — слишком большой, слишком невразумительный для одного человека. Если Ли уходила, или шла в душ, или ложилась в соседней комнате, то Хелена пользовалась возможностью и прибиралась еще. Труднее всего было с чашками: две, может, три на столешнице, и в каждой — иссохший и давно скончавшийся чайный пакетик. Ободок танина показывал, как близко к краю Ли их наполняла. Как и любому, кто живет один, череда горячих напитков служила Ли некой компанией — чем-то, ради чего надо встать, рядом с чем можно сесть, чем занять руки. Тепло. Входишь в комнату с чайником кипятка так, будто там кто-то есть. Ли всегда пробуждала в Хелене эту жуткую сентиментальность. Сестра оставляла квартиру такой потому, что даже не рассматривала вероятность, что к ней придут, и потому, что от рождения считала, будто лучшего не заслуживает.

Она редко видела Ли по-настоящему счастливой и запомнила один из таких случаев: однажды вечером, когда им обеим было по двадцать с чем-то, они ужинали в портовом ресторане — года за два-три до того, как Ли перебралась в Калифорнию. Хелена заехала ненадолго по делам и смогла выкроить только пару часов. С Ли тогда что-то произошло, она сияла. С легкой улыбкой, размахивая над столом руками, она рассказывала историю за историей. Ей было комфортно с собой — оживленная и увлеченная настолько, что ее обычное поведение по сравнению с этим казалось заторможенным. Тогда Ли сказала, что встретила кого-то по-настоящему близкого. Показала фотографию — застенчиво и нервно-возбужденно. Ли и Дана где-то на пляже, с глупыми улыбками во весь рот. «Может, на этом все и кончится? — думала Хелена потом, дожидаясь такси в аэропорт. — Может, Ли и требовалось всего-то встретить единственного человека, который сказал бы ей, что она прекрасна, изгнав все сомнения, цинизм и неловкость».

Представляя себе сестру, она видит придурковатое выражение: челюсть опущена, губы сложены в высокий круг, почти овал. Что-то похожее на улыбку — нелепое выражение, но полное удовольствия; свойственное человеку, который с трудом себя сдерживает, который не знает, куда девать радость, и изумлен тем, что она в нем есть. Хелене нравится этот образ, эта красивая и вечная неловкость, и она видела сестру именно такой все их детство, все их время в одной комнате, всю их юность и зрелость. Ей хочется, чтобы Ли выглядела так всегда, на протяжении всего их прошлого. Где-то в этом взгляде — признание родства, банальная близость из-за того, что у нее есть сестра, что она сама сестра (и не в этом ли отчасти таилась причина неловкости?). Может, она даже гордилась этим — тем, что избрана в сестры, что ей доверена сестра. Хелена помнит, как Ли тихо прятала эту гордость, эту крошечную каплю счастья оттого, что они вместе, соучастницы в этой истории.

Хелена сходит с дороги на поле из валунов, что спускается к морю. Что-то проносится мимо, и она отшатывается, вдруг осознавая, что потревожила место, систему, не предназначенную для нее. Это краб размером с ее голову, словно сбежавший из фантастического фильма. Слава богу, она не в сандалиях.

Она возвращается по скалам на мягкую и пружинистую дорогу, выходит из поселения, смотрит на шлаковые конусы и столбы, направляется к Лонг-Бич. Шагает быстро, и это помогает, частично снимает напряжение, облегчает до ужаса взвинченное состояние. Но она ничего не может с собой поделать; за поворотом поселение исчезает, шум волн нарастает, и хочется просто отдаться им, упасть, раствориться во всем вокруг, освободиться.

Она спускается на пляж, снимает ботинки и носки, чувствует лунную прохладу сырого песка. Волны накапливаются, накапливаются, и, когда наконец обрушиваются — километра с полтора длиной, — грохот напоминает канонаду. Такая мощь завораживает. Хелена не знает, как долго стоит и глазеет. Она испытывает благоговение и даже какой-то ужас. А если она пострадает? Или того хуже? Если зайдет в воду и никогда не вернется?

Ей восемь, девять лет, ее послали забрать Ли из дома подруги на ужин, конец очередного долгого летнего дня. Хелена поднимается по угловатым каменным ступенькам с железными перилами, нажимает на звонок и ждет. Сообщение передают Ли, она появляется в коридоре. Шорты с рисунком и легкая зеленая футболка, волосы стянуты сзади в узел. Уже высокая, даже долговязая, с длинными руками и ногами. Ли шокирована — ее ищут, ее вызывают. Ли чуть ли не гордится таким вниманием, но и озадачена внезапным появлением сестры. Неуверенно подходит к Хелене, которая стоит в дверях на квадратной бетонной ступеньке, окруженной черными железными перилами над пятиметровым провалом. Ее удивление быстро переходит во что-то другое — может, страх, гнев.

— Иди домой, — говорит Хелена. — Папа зовет тебя на ужин.

— Нет, — отвечает Ли.