К вознесению

Пять

Чудо, что здесь пробиваются сорняки. Что их поддерживает, чем они питаются? Их видно только на дорогах, возле вышек и на летной полосе, где сел самолет. Похоже, растения процветают лишь из чувства противоречия, восстают там, где есть что разрушить. Они озорные, мрачные, озлобленные, и Мария с Хеленой ими очарованы. На черной гальке пляжей, на подножиях холмов они не торопятся; дожидаются самонадеянности человеческого труда.

Стоит забраться повыше — и все меняется. Их машина выезжает на неплохой скорости — позволяет полное отсутствие транспорта. Но вскоре замедляется. Они почти жалеют, что не могут вернуться и заново рассмотреть все впервые — уже неторопливо.

Невозможно уловить, когда конкретно это начинается. Видимо, нарастает постепенно, потому нельзя понять, как это происходит, нельзя осознать, пока не оказываешься окружен. Их обступает зелень — зеленые пустоши, возникшие из ничего; через открытые окна они вдруг ощущают ветерок и прохладу, почти холод — наверняка искусственный, не может же он быть настоящим. Здесь сложилась целая система захвата воды, микролес, собирающий влагу из проходящих мимо облаков. Возникает эффект перетекания, экспоненциальный каскад, и вдруг — зелень. Они поднимаются по серпантину всего-то на двести метров — и оказываются в другой стране, на другом континенте, в другом мире. Они не могут скрыть восторга, радуются словно дети. Неужели это настоящее? Как это возможно? Они медленно едут по зарослям дикой травы, на девяносто процентов убедительному сельскохозяйственному ландшафту — но есть в нем некая разреженность. Может, этот зеленый взрыв в пустыне не так уж и хорош? Они находятся в низу склона терраформированной горы, засаженной растениями, которые привезли с пяти континентов. Они поднимаются. Перемещаются из пустыни в умеренные высокие широты, с высоких широт — во что-то вроде тропических болот. Здесь растут кувшинки и гигантские бананы; огромные древовидные папоротники свешивают над дорогой широкие циатеи, частично закрывая свет. Невозможно представить, что они на том же самом острове, в краю обожженных красных скал.

Они выходят из машины. Два часа идут пешком до пика, на котором тропики сменяются климатом средней полосы, с колышущейся травой и нежным волнующим ветерком. Они поднимаются выше и выше и наконец оказываются на единственной точке Вознесения, с которой, куда ни повернись, виден океан, наступающие волны, остров во всей своей полноте, с хаотичными нагромождениями валунов и строгими линиями зданий. Океан простирается вдаль на десятки километров. Может внезапно появиться судно, провалиться за горизонт. Становится холодно, и Мария, дрожа, подходит и обнимает ее, приносит ей свое тепло. Очень странное место, и Хелена совсем к нему не готова. Весь мир, все континенты, вся история и доисторические времена — на Вознесении, на пике Зеленой горы. Ветер бежит по земле и подталкивает их, они стоят довольно близко к краю. Не сказать, что здесь безопасно; придется спуститься.

На обратном пути, миновав предпоследнюю тропическую зону, они снова забираются в машину, погружаются в более низкую температуру — и она просит Марию остановиться. Мария не слышит, едет дальше.

— Остановись, — говорит Хелена громче. — Вернись. Там что-то есть.

Они разворачиваются, едут обратно. Сто метров.

— Вот, вот оно. Смотри.

Выходят. Высокая трава, не очень тепло, но ветер мягче, чем на вершине. Они сходят с дороги и бредут к тому, что Хелена заметила из окна. Намек на тропинку, едва уловимый просвет в траве. Ослиный путь, козья тропка многовековой давности, древние ступени, еще различимые в волнующейся зелени.

Они следуют по этому пути вглубь острова. Иногда сомневаются в нем. Иногда уверены, что это выдумка, на самом деле под ногами ничего нет, а если и есть — то лишь короткая, временная тропинка, которую они протоптали сами. И вдруг — снова впереди прогалина; легче видится на расстоянии. Там, впереди, под защитой подлеска, — дом.

— Идем, — говорит Хелена.

Вокруг дома разбит сад, хотя он трудно различим из-за разросшейся травы. В нем — деревянный стол и две скамьи с видом на море.

— Здесь кто-то косит, — замечает Мария. — Трава разной высоты. Здесь еще кто-то есть.

Это коттедж девятнадцатого века, вытянутый в форме буквы

L

, с толстыми каменными стенами и дубовыми подоконниками. Стоит в одиночестве — единственный дом на всей горе. Ни машины рядом, ни дорожки, ведущей через сад.

— Постучим? — спрашивает Хелена.

Они подходят к двери. Она три раза поднимает и опускает тяжелый латунный молоток. Вроде бы тихо. Внимание ее привлекает ближайшее окно.

Они прислушиваются. Окна прочно закрыты. Ни ботинок на ступенях, ни очевидной примятости травы вокруг, не считая той, что осталась от них.

— Наверное, я ошиблась, — говорит Мария, отворачиваясь от дома и сходя с верхней из трех каменных ступеней. — Похоже, здесь никого нет. Ты чего?

Хелена нажимает на ручку, поворачивает ее по часовой стрелке — и нисколько не удивляется, когда та поддается.

— По-моему, не стоит этого делать.

На пороге их встречает затхлый, спертый воздух. Внутри сумрачно из-за слоя пыли, прижавшегося к окнам. Хелена входит, закрывая рот рукой. Слышит сзади шаги Марии на ступенях.

Кухня вытянутая, с голым деревянным полом; стол придвинут к окну. Привыкнув к запаху, она опускает руку. Позади кашляет Мария. Хелена подходит к раковине, пробует включить воду. Ничего сперва не происходит, но потом она чувствует, как по крану пробегает вибрация, а затем он плюется и пускает прерывистые струи бурой мутной воды.

Сушилка для посуды пустая. Слева над раковиной дубовый шкафчик с латунными ручками. Внутри — белые тарелки и миски, украшенные тонкой бордовой полоской. Хелена берет одну миску, проводит пальцем по пыли. Потом возвращает на место, затворяет шкафчик и поворачивается к столу. Смотрит на него, представляя, как за ним ест семья, приходя сюда каждое утро и каждый вечер. Сейчас кажется, что на свете нет ничего удивительнее.

— Смотри, — Мария открыла другой шкаф. Этот глубже, а в нем — колонна за колонной — уложены банки: супы, скумбрия и сардины, мясо, ананасы в собственном соку. — Их тут сотни, — замечает она. Другие шкафы тоже забиты консервами.

Хелена медлит, потом тянет за ручку дверцу высокого холодильника, но он пустой, не подключен к розетке.