К вознесению

— Просто я знаю, что сообщения есть, а я не могу до них добраться. Это же последние слова Ли. Вдруг там есть что-то важное, то, что должно было дойти до нас. Они же наверняка осознавали, что их ожидает, и это был их последний шанс высказаться. Я не понимаю этой секретности, отговорок. Твою маму я не виню, она тут ни при чем, но все-таки где-то запрятаны последние сообщения, на каком-то жестком диске в горном бункере, а я никогда их не услышу.

— Не торопись с выводами. Они уже идут на уступки, у тебя получается. Мне кажется, ты добьешься своего. И может, то, что нам разрешили приехать, — уже начало. Может, в конце концов они обнародуют все.

— Может. Ну, то есть было бы, конечно, неплохо. Но я в это не верю.

— Мама узнала диагноз, когда «Просцениум» был на середине пути. Она общалась с экипажем, прекрасно зная, что ей осталось недолго. Она бы им, конечно, ничего не сказала, о своей болезни. Она бы что-нибудь выдумала, чтобы объяснить недолгое отсутствие, и после лечения вернулась бы в ЦУП как ни в чем не бывало.

— Они дружили, Урия и Ли?

— Ага. Интересно, не потому ли, что обе знали о некоем пределе их общения, конечной точке? То есть сблизиться можно, но без обязательств.

— Выходит, они друг другом пользовались? Пробовали определенный вид отношений?

— Может быть. А может, это я уже выдумываю. Может, им просто было приятно общаться друг с другом. Не так уж трудно в это поверить, да?

В следующий раз она выходит на улицу уже подготовленная. Легкая тонкая одежда с головы до ног и нелепая шляпа от солнца. Мария осталась отсыпаться, а Хелена настроилась выбраться за пределы поселения и сориентироваться на острове.

Стоит ступить из тени мотеля, как тыльные стороны ладоней начинают гореть. Она натягивает длинные рукава до кончиков пальцев. Кажется, Хелена единственная в округе, кто не остался под крышей, что должно бы ей о чем-то говорить. Солнце пробивается сквозь защиту над ее шеей. Она продолжает идти широкими четкими шагами. Мотель торчит посреди поля из твердого черного пепла. Она выходит на единственную дорогу, пересекающую Джорджтаун, и видит, что все здания до единого, включая и англиканскую церковь, — сборные, словно трехмерные головоломки, из модулей и блоков, привезенных из-за моря. Все строения белые — уверенное заявление на стерильном черно-красном пейзаже. Но неубедительное. Деревянные модульные домишки выглядят так, будто не простоят и года. Не вросли корнями, не преданы этой земле. Поселение кончается через пару минут, а она так и не увидела ни одной живой души. Находит тень за последним зданием и пытается оглядеться, оценить, что простирается дальше, за поселком. Зрелище странное. Вокруг Джорджтауна разбросаны вулканические шлаковые конусы. Хотя в основном пейзаж красный и черный, в скалистом потоке, словно только вчера пролившемся из недр земли, отливают и синий, и зеленый, и желтый оттенки. Она вспоминает, как Мария рассказывала, что острову меньше миллиона лет. Его практически нет, он еще в процессе извержения. Она так и слышит, с какой натугой сдерживается поток — он едва-едва существует, этот момент. Остров все время движется, распираемый и поскрипывающий — над землей и под. Она обводит взглядом кратеры, ожидая, что они вот-вот рванут. Камень, на котором она стоит, взбит до гладкости, живописный. Этот остров — взрыв, и они живут на нем, полагаются на него как ни в чем не бывало.

Впереди — единственная дорога, вьющаяся по узкому проходу между отвесными стенами и крутым черным берегом, уходящим в море. Вода шипит и пенится. У Хелены перехватывает дыхание, она задумывается, не вернуться ли, идет дальше. Сотни вышек и опор ЛЭП тянутся до самого горизонта. На столбах вдоль дороги висят таблички, предупреждающие не приближаться. Голова немного кружится, воздух плавит нетронутую дорогу. Она не встретила не только ни единого пешехода, но и ни единой машины. Все будто скрываются, наблюдают за ней, жалеют ее, смеются над ней. Чего она надеется здесь добиться? Лишь вредит сама себе.

Хелена вдыхает запах обнаженных несформированных камней, соленые ароматы гигантских крабов, семенящих по берегу, водорослей, щекочущих поверхность моря. Она перегрелась; чувствует себя безрассудной, потерявшей границы. И поворачивает назад. Ее не было самое большее час. Нельзя следующие две недели проваляться в постели с солнечным ударом и ожогами первой степени. Удивительно, насколько неестественной кажется тишина. Хотя чего в этом странного? Это же нормальное состояние природы. И все же Хелена так сильно жаждет чего-то другого, что, не обращая внимания на знаки, сходит с дороги на черные валуны и приближается к вышке — просто чтобы послушать гул и треск электричества. Это самое пустынное место, которое она когда-либо видела. Никакой суши на тысячи километров вокруг. Ни входа, ни выхода, ни права здесь оставаться, ты здесь не родишься и не состаришься, здесь нет места для твоей смерти, ничего для твоего перехода. Времени в человеческом масштабе не существует — лишь древняя геология, загоняющая людей под крышу, в их белые сборные домики, пить чай с сахаром, болтать о пустяках и прятаться не только от ослепительного солнца, но и от страшных скал.

По острову разбросаны одиннадцать станций слежения, шесть — в восточном квадранте, где дороги хуже. Все они автономны, но, заглянув через ограду этой, Хелена видит два окна. Обслуживающий персонал, ремонтники, уборщики, метущие охряную пыль, которая все равно пробирается внутрь, несмотря на идеальную герметичность, — словно постройка сама генерирует погоду у себя внутри, свое ветшание. Хелена ждет у ограды сорок пять минут, будто кто-то мог бы выйти и заговорить. Они писали письма, подавали официальные запросы, обивали пороги. Они провели на острове шесть дней и изучили все одиннадцать станций; общались со строительными бригадами, которые взрывают динамитом красные скалы в глубине острова. Те и сами не в курсе, что строят, что в итоге должно получиться. Просто взрывают, разравнивают, закладывают фундамент. Никто ничего не знает — ни о том, что происходит сегодня, ни тем более о том, что происходило или не происходило тринадцать лет назад. Ничего не сохраняется, на этом острове нет естественной преемственности.

Мария, сидя за рулем прокатной машины, на обратном пути говорит, что это еще не все. «Есть одно место, — сообщает она, — в самом центре. Гора, Зеленая гора».